Измена. По нотам любви

Глава 37

К Тисману я не вернусь. Лишь только затем, чтоб уволиться! Но прежде мне нужно как-то поговорить с Кириллом. Вот только… А вдруг он откажет? Что, если им не нужны люди в штат? Вдруг его устраивает вот такой формат нашего сотрудничества, а другой не устроит? Боюсь! Я очень боюсь потерять всё и сразу. Слишком много потерь за последнее время. Я больше не вынесу…

В обеденный перерыв, как всегда, выхожу, ожидая увидеть Кирилла. Но вижу не только его…

— О! А вот и она! — восклицает Кирилл Куликов. Рядом с ним стоит Тисман.

— Марк? Что ты тут делаешь? — пытаюсь казаться учтивой. Хотя это сложно.

Марк, откашлявшись, произносит:

— Ульяна, нам нужно с тобой кое-что обсудить.

— Мы уже всё обсудили, не так ли? — улыбаюсь я через силу.

— Не всё, — отрицательно машет.

Я выдыхаю:

— У меня обеденный перерыв. Я собираюсь поесть.

— Так давай я составлю тебе компанию, можно? — произносит Марк, заглядывая мне в глаза с такой неприкрытой мольбой.

— Не мне, а нам. Мы обычно обедаем вместе с Кириллом, — отвечаю, высоко задрав нос.

Кирилл усмехается:

— Я только за! Но, если вопрос не рабочий, то я готов пообедать один.

— Рабочий, — бросаю, — Да, Марк? Это вопрос о моём увольнении, кажется?

Кирилл и Марк, оба меняются в лицах. У Марка лицо обретает мучительный вид. У Кирилла скорей — удивлённый.

— Вы… увольняетесь? Ульяна, я и не в курсе, — Куликов вопросительно смотрит на Марка.

Тот мнётся:

— Этот вопрос нерешённый.

— Решённый, — киваю, — Мы, знаете ли, Кирилл, не сошлись по некоторым, сугубо личным вопросам.

Кирилл беспокоится. Взгляд напряжён. И мне так охота продолжить! Спросить прямо здесь и сейчас — а готов ли он стать моим боссом.

Но Марк обращается первым:

— Кирилл, я прошу, дайте нам с Ульяной возможность побеседовать. Это очень важно!

Куликов выставляет ладони вперёд:

— Я не против. Пожалуйста! Сколько угодно. У нас есть отдельная комната. Она как раз предназначена для переговоров, — он кивает на дверь в конце коридора.

Я тяну носом воздух.

— Ульяна, идём? — просит Марк, предлагая свой локоть.

Язвительно хмыкнув, иду. Игнорируя Тисмана. И чувствую твёрдый взгляд в спину.

Когда я вхожу в эту комнату, мы остаёмся одни. Тет-а-тет.

— Ты же не станешь насиловать снова? Я буду кричать, — говорю.

Марк прислоняется к двери и жмурится:

— Ульяна, прошу, прекрати.

— Прекратить что? — напираю, — Ведь ты же это пришёл обсудить? Тебя не волнует моё увольнение, правда? Тебя куда больше волнует тот факт, что я знаю. Так зачем же ты мне рассказал?

— Я иначе не мог! — восклицает он, оттолкнувшись от двери. Идёт до окна, где стоит жирный кактус.

Здесь у них только кактусы. Им, как заметил Кирилл, не особенно важен уход. Здесь ухаживать некому! Все увлечённые люди. Художники. Я так надеюсь, что в этой компании место найдётся и мне…

— Просто выслушай, ладно? — голос Марка звучит как-то сдавленно.

Я пожимаю плечами:

— Окей.

Он усмехается, смотрит в окно. А затем произносит:

— Я влюбился в тебя ещё тогда, давно. Когда увидел тебя на той выставке, помнишь? Помню, подумал тогда: «Вот же кому-то повезёт».

Нервно сглатываю, стараясь не думать о том, что я знала об этом все годы.

— А потом повезло! Но не мне, а Артуру Липницкому. Да, наверное, он заслужил. Только я вот всегда полагал, что такие, как он не умеют любить. Они любят только себя! И хотят, чтобы их все любили.

— Ну да, — говорю я с усмешкой, — И ты решил заставить меня полюбить себя?

— Нет! — резко обрывает меня Марк, — Я не хотел! Я не знаю, как это вышло.

— Позволь? Ты был пьян? Не припомню, — я щурюсь. Ведь он же был трезв, верно? Или напился, глядя на то, как пьяна я сама?

— Я был пьян без вина. Я был пьян твоей близостью, — тихо вещает он в стену.

— Ой, Марк! Я прошу тебя! Ты ещё мне стихи посвяти! — пройдясь между кресел, я выбираю одно и сажусь.

— Знаешь, я даже обрадовался, — усмехается он, игнорируя мои колкости, — Тому, что Артур изменил. В душе ликовал! Думал, вот оно.

— Как мило с твоей стороны, — говорю.

— Скажи! — оборачивается он на меня, — Ты когда-нибудь думала, что мы с тобой… Что между нами возможно что-то, кроме работы?

Я размышляю, пытаясь припомнить. Да, естественно, я примеряла подобную роль! Ибо стать женой Тисмана может любая. В своей голове. А на самом же деле — не каждая.

— Ты был моим другом, Марк, — говорю, — Возможно, лучшим за всю мою жизнь. Я доверяла тебе! Я к тебе принесла свою боль. А ты просто взял меня силой.

Он утыкается лбом в промежуток стены между окнами:

— Уляааа, Ульяна… Прости! Ну, прости!

Из груди рвётся крик: «Не прощу!». На глазах моих слёзы. И я вспоминаю своё ощущение близости с ним поутру. Близости душ. Но не тел! А он знал. Он всё знал. Упивался, молчал, выжидая.

— А зачем ты сказал мне об этом? Что, совесть замучила? — хмыкаю.

Марк отзывается глухо:

— Когда ты сказала мне про диагноз Липницкого. Я подумал, что должен!

— Ах, я, кажется, поняла! Ты испугался, что я могу вернуться к Артуру. Что у нас с ним всё наладится? Так не бойся! Уже не наладится. Ты меня растоптал! Ты разрушил мне жизнь!

Я встаю, намереваясь уйти, хлопнув дверью. Но Марк подбегает. И руки его, обхватив, как тиски, прижимают к себе.

— Отпусти! — вырываюсь.

— Прости, — шепчет он.

Я рыдаю взахлёб. Закрываю ладонями веки. А он оседает на пол позади. Утыкается лбом мне в бедро:

— Ну, прости! Умоляю. Ульян, я люблю тебя так… Больше жизни.

Дверь осталась незапертой. Кто-то из местных девчонок, случайно сюда заглянув, восклицает:

— Простите!

Я тяну в себя воздух. Марк Тисман встаёт, словно древний старик, опираясь о мебель:

— Ты можешь меня ненавидеть, Ульян. Я пойму! Но только… Пощади его. Это ребёнок. Ведь он же ни в чём не повинен. Зачем ты с ним… так?

— Не твоего ума дело! — бросаю сквозь слёзы. И вытираю их пальцами, — И вообще! Да с чего ты решил, что он твой?

Марк поправляет одежду. И запах его до сих пор у меня в волосах:

— Потому что, и ты, и я, мы оба знаем это.

— Я тебе не инкубатор, — отвечаю я холодно, глядя перед собой в пустоту, — Хочешь ребёнка, женись.

— На тебе? Да хоть завтра! — в порыве желания делает шаг.

Отступаю:

— С ума сошёл? Марк, ты серьёзно?

Он смотрит растерянно. Точно сдурел!

— Я готов, Уль! Готов стать отцом, мужем. Я буду любить вас обоих. Тебя, малыша. Только прости меня. Только откройся.

— А иначе? — меняюсь в лице, выпуская наружу язвительный жар, — Ты усыпишь меня? Свяжешь? И отвезёшь в ЗАГС насильно?

— Да господи! — цокает Марк, прикрывая глаза.

— Марк, тебе лучше уйти, — говорю, ощущая, как сильно устала.

Эта усталость теперь вечный спутник. Наравне с постоянным желанием писать и плакать.

— Я прошу, не делай этого, Ульяна, — стонет Тисман в последней попытке меня вразумить.

Только я неразумна!

— Отстань! — говорю, — И говори спасибо, что я не заявила на тебя в суд. А могла бы, между прочим!

Покачнувшись, как пьяный, он делает шаг от стола.

— Иногда любовь заставляет нас делать ужасные вещи, — говорит напоследок.

Я хмыкаю:

— Это эпиграф к твоей новой книге?

— Это эпитафия к моей надгробной плите, — медленно, чуть с хрипотцой, произносит Марк Тисман.

И мне не поднять головы, чтобы просто взглянуть на него. Я молчу. Я смотрю в одну точку. И пла́чу.