Измена. По нотам любви

Глава 3

Утренний взрыв эндорфинов вторгается в мой затуманенный мозг. Руки мужа скользят по бедру, задирая сорочку. Я ощущаю их там, в самой острой, чувствительной точке. Туда устремляюсь я вся…

— Артюш, может, сначала в душик? — пытаюсь противиться. Вяло. Ведь мне хорошо. От одной только мысли, как он меня хочет. А он хочет сильно! И сила его упирается в тёплую щель ягодиц.

— Хочу тебя сонную, — шепчет Артурчик мне на ухо, — Спиии, я войду без стука. Можно?

Усмехаюсь в подушку, тону в ней, как в силе его нежных рук. Отдаюсь ему вся, согнув ногу в колене, даю доступ ко всем потаённым местам. Которые, стоит сказать, заждались…

Артур приглушённо мычит, ощущая на пальцах готовность моих тёплых недр. Он, пристроившись, входит! А я, закусив край подушки, подавляю мучительный стон. Так охота объять его, вскрикнуть, отдаться, прижаться лицом, утонуть в нём, взорвавшись единым, слепящим пятном. Но… нельзя. Внизу Ида Карловна. И, судя по запаху, сегодня у нас будут блинчики.

— Ты такая мокрая, такая сладкая, моя девочка, — шепчет Артур, приникая ко мне своим телом. Всей силой своих истомлённых ночным ожиданием чресл, вжимаясь в меня, и входя до конца…

— Да, — я шепчу исступлённо, рукой прижимая к себе его голову, позволяя себя целовать прямо в шею. И мурашки по коже! И пот по лицу. И уже наплевать, что не чищены зубы. И мы, слившись в единое, жарко целуем друг друга, меняясь слюной и интимными соками. Он напрягается. Рык, подавляемый им, остаётся внутри, где-то в горле. Я расслабляюсь, даю ему кончить в меня. Как эликсир, принимаю его плодородное семя.

— С добрым утром, сладость моя, — Артур трётся носом о мой.

— И тебе, мой бусёнок, — я прошу, — Подложи мне подушку под попу, ага? Полежу.

— Это нужно для дела? — говорит, подмигнув, приподняв мои обе ноги, он проводит рукой между них так божественно сладко, что меня настигают горячие спазмы.

— Ой, ой, — запрокинув лицо, издаю тихий вздох. И… кончаю. С большим опозданием.

— Вот тебе на! — удивляется муж, и ложится со мной на постель, — Я думал, ты кончила вместе со мной?

Я улыбаюсь ему:

— Я тоже так думала.

— Второй раз подряд? Ты, негодница? — он ловит губами сосок, и, втянув его в рот, выпускает с таким громким чмоком.

— Ты колючий, как ёж! — говорю, проведя по лицу, вороша бакенбарды.

— А я и есть ёж, — Артур принимается грубо тереться о голый живот своим колючим подбородком. Я не могу подавить громкий смех.

— Артур, перестань! — оттолкнув, умудряюсь сползти с другой стороны нашей общей кровати.

Наша спальня под крышей. Дыра в потолке, сквозь которую видно, как падают звёзды. Я нарядила её, эту комнату, так, как хотела сама. Сбоку шкаф, батарея в бамбуковом корпусе. На полу мягкий коврик, куда погружаются ноги, когда мы встаём поутру. На кровати «матрас для любви». Так его называет Артюша! Именно этим параметром мы руководствовались, когда выбирали его. Стоило видеть лицо консультанта, когда мой Артур проверял матрас в деле, имитируя вместе со мной то, чем мы будем на нём заниматься…

— Чур первая в душ! — я, поправив ночнушку, встаю.

— Тебе можно… уже? — Артур щурится, глядя на низ моего живота.

— Ну, я подмываться не буду. К тому же сейчас, риск забеременеть средний. У меня же вот-вот будут месячные, — я теперь стала чётко следить за своим ежемесячным циклом.

— Охотно верю. Мой трудоголик готов исполнять свой супружеский долг ежедневно! — подложив руки под голову, изрекает Артур. Он лежит, во всей первозданной красе своей голой натуры. Красивый и стройный. Хоть скульптуру лепи! Ни жиринки на теле. Хотя он не ходит в спортзал. И всё-то у него от природы. Фигура, талант.

У меня от природы волнистые волосы, которые трудно собрать даже в хвост. Целлюлитик на бёдрах. И улыбка во все тридцать два.

— Ну-ка прикрой своего трудоголика, — бросаю я взгляд на его утомлённый конец. Обожаю его, целиком! От макушки до пят. От начала и до конца.

— А ну-ка прикройся! — Артур накрывает себя простынёй.

Я смеюсь, у двери посылаю ему поцелуй и иду умываться.

Ванных у нас в доме две. Точнее, в квартире. Но эта квартира похожа на дом! А вообще у нас дом не такой, как у всех. Он стоит в историческом районе Амалиенау ещё со времён окончания второй мировой. И верхний этаж был техническим! Это потом, переехав сюда, Липницкие сделали там, наверху, ещё одну спальню. Которую Ида Карловна великодушно отдала нам с Артурчиком. Ибо ей подниматься по лестнице уже не так весело, в силу проблем со здоровьем.

Туника с котятами достаёт до середины бедра. Я хожу, как хочу! Я, в конце концов дома. Артурчику нравится то, как я выгляжу. Он вообще повторяет всё время, что любит меня вот такой, натуральной, без грима и без каблуков. Которые я итак редко ношу. В силу активной профессии.

Винтовая лестница влечёт меня вниз, до прихожей. А дальше скольжу по паркету на кухню. Где Ида Карловна стоит у плиты. На ней брючный костюм из чистейшего шёлка. Сверху которого — фартук. Её персональный! Мне его надевать запрещается. А сверху ещё и халат. Она вечно одета, как капуста. Потому, что худая и мёрзнет! Артур говорит, мать всегда была очень худая и строгая. Правда, с ним, на мой взгляд, она не строга.

Я мгновение смотрю на неё и готовлюсь к тому, чтобы вымолвить что-то. Привыкла уже! Поначалу боялась её, как огня. Особенно, этих волос. Абсолютно седых, длинных, ровно постриженных. Взгляда, которым она обдаёт, словно льдом. Если смотреть, как она варит суп, можно подумать, что это ведьма из сказки готовит какое-то зелье. Страшноватенько есть! Но Артур уплетает за обе щеки. Правда, он уплетает стряпню моей мамы с не меньшим азартом. Я бы даже сказала, что с бо́льшим!

У Иды Карловны не забалуешь. Всё исключительно свежее, постное, с низким уровнем холестерина. С её слов, точнее, со слов докторов, Артуров отец умер как раз по причине избытка оного в организме. Холестериновые бляшки привели к атрофии сосудов, по ним перестала течь кровь и… кранты. Так что опасения Иды понятны. Но знала бы «мама», что ест её милый сынок вне квартиры. Ох, лучше не знать!

— Доброе утро! — говорю я, напялив улыбку. Собрав свои волосы в хвост, накрываю на стол.

Ида Карловна обдаёт меня взглядом, как будто ушатом холодной воды. На ней всегда украшения. Даже дома она не снимает серёг и колец.

— Все козы в золоте, — как говорит моя мама.

И сегодня тяжёлые серьги так тянут несчастные мочки, что те уже чуть не отвисли до самых плеч.

Тяжкий вздох и она произносит:

— Животное, слезь! — обращаясь пока не ко мне, а к коту.

Да, у нас есть животное. Кот. И вообще-то его зовут Моцарт! Но свекровь называет его только так — «животное». Тем самым давая понять, что в этом доме он лишь гость, а совсем не хозяин. Моцарт, правда, другого мнения. Я взяла его мелким котёнком. Он прибился к издательству. А может быть, кто-то подбросил! Не смогла пройти мимо и стала кормить. Он привык, поселился у нас в закутке. Тисман однажды услышал мяуканье. Стал докучать всем вопросом: «Чей кот ссыт в углу?». Я призналась, что мой. И забрала его в тот же день. Притащила домой.

У Иды Карловны чуть не случился инфаркт, когда она поняла, что кот уличный.

— Немедленно вынеси прочь из моей квартиры! Лапы этого зверя не будет в моём доме! — трепыхалась она в нервном припадке.

Я не стала его выносить. Показала свекрови язык и ушла на второй этаж, мотивировав тем, что это не только её дом, но и дом её сына. А сын был не против! Назвал его Моцартом. Ну а как же ещё? Мы купили лежанку и миску, наполнитель, горшок. Помню его совсем юным, беспомощным, жалким котёнком. Он так нуждался в заботе! Кто б знал, что вырастет Моцарт в такого кота.

Возлежит, как царевич на троне, на подоконнике. И на всех смотрит косо. Особенно, на Иду! Мне кажется, у него с ней свои персональные счёты. По крайней мере, он пару раз помечал её тапки. Не наши с Артуром! Её. Отчего Ида Карловна так верещала, что аж голуби все разлетелись, предварительно обгадив от страха козырьки близлежащих балконов.

— А ну, вон! Вон пошёл, я сказала! — кричала она, распахнув дверь входной, и указуя перстом, куда нужно идти безразличному Моцарту.

Тот действительно был безразличен. Вот как сейчас. Лежит и глядит свысока. Обалдевшая морда! Стоит заметить, что Моцарт красив, преисполнен достоинства. Он, очевидно, имеет в роду благородных котов. Оттого Иде Карловне очень обидно. Что некто «из мусорки» считает себя благороднее её. И у них вечный спор, кто главнее.

— Моцарт, мой сладенький зверь, — тормошу я котяру. Тут, слегка приоткрыв правый глаз, как змея, одобряет мои песнопения. Говорит: «Продолжай». Я чешу ему спинку. А Моцарт мурчит. И Артур говорит, что мурчит «музыкально». Так что не зря он назвал его Моцарт.

— Когда я была супругой покойного Якова Моисеевича, — начинает свекровь, — То я вставала спозаранку. Ещё птицы не встали, а я уже была на ногах.

Я смотрю на неё:

— И зачем же такие жертвы?

Она, хмыкнув, решает продолжить.

— Чтобы привести себя в божеский вид! — говорит, одарив меня взглядом, — Умыться, сделать лицо, наложить макияж, и встретить мужа свежим завтраком и улыбкой.

— Ужас какой, — говорю, поправляя тунику с котятами. Моцарту нравится. Мне в ней удобно. Шёлк излишне стесняет меня! Хотя свекровь и пыталась привить мне своё чувство вкуса. И пару халатов, подаренных ею, пылятся в шкафу. Не моё это! Ну, не моё. Я люблю, чтобы вещь была мягкой, тянулась, дышала. Чтобы в ней можно было задрать ноги так, как удобно. Правда, Ида ноги давно не задирает. Да и задирала ли когда-то? Я сомневаюсь! Так что ей в самый раз.

— Не гримасничай, — хмыкает холодно, — Женщина должна себя дарить, а не выглядеть, как домработница.

Я про себя усмехаюсь: «Домработница — ты». Я-то встала на пару часов позднее, и уже кувыркалась с твоим обожаемым сыном. А вот ты нам готовишь блины. К слову, блинчики вкусные! Правда, пресные, почти без сахара и без масла. Но если на них мазать мёд…

Наконец-то на кухню спускается муж. Он причёсан, умыт. И побрился. Я вспоминаю, как щетина его щекотала живот ещё полчаса назад. И краснею. Он тоже припомнил! По взгляду вижу, что это так. Наш обмен взглядами красноречивее слов. Ведь в присутствии «мамы» так трудно быть близкими.

— Доброе утро, мой мальчик! Как спал? — восклицает свекровь. И кладёт ему первый, румяный, дымящийся блинчик. Мне оставила те, что остыли уже.

— Хорошо, мамуль, спасибо, — Артур склоняется к маме, берёт её плечи ладонями, чуть пожимает, целует в висок.

Есть в этом что-то такое… Не знаю, даже! Трогательное что ли? Если бы я не была знакома с Идой, то могла бы проникнуться чувствами, даже всплакнуть. Он так заботлив, так мил. Любит маму. И мама так любит его! Даже взгляд потеплел и оттаял при виде любимого сына. Не то, что при виде меня.

— Мммм, какая вкуснотища, — тянет Артурчик с восторгом. По настоянию мамы, он вместо варенья, мажет на блинчики мёд. Мёд полезнее. Вместо кофе пьёт чай.

Правда, мне ли не знать, что по пути на работу Артур остановится возле кофейни, чтобы восполнить дефицит кофеина. Выкурить сигаретку! Кстати, о том, что сын курит, мать тоже не знает. Она безоговорочно верит ему. Для неё Артур — идеален во всём. И послушен. Вот только невесту себе выбрал «не по фасону». Ну, да ладно! Должны быть у мальчика прихоти. Тем более, гений! Ну, что с него взять?

— Вжик-вжик, — режет свой блинчик Артур, и бросает многозначительный взгляд на меня через стол.

Я прыскаю со смеху! Этот вжик-вжик — наша общая тема.

— Эй, Моцарт! — кличет кота, — Блин хочешь?

Моцарт, открыв один глаз, точно Каа, снисходительно смотрит. Мне кажется, я даже могу прочитать его скрытый посыл. Звучит он так: «В гробу я видел ваши блины. И вас всех. А особенно, бабку». Правда, меня Моцарт любит. Ведь я — «его мама»! И только ко мне на колени ложится, когда хочет ласки. А это бывает нечасто. Примерно, раз в год.

— Ешь сам, я его покормила уже, — произносит свекровь. В присутствии сына она называет кота просто «он». Никогда на зовёт его Моцарт. Даже не допуская, что это высокое имя подходит ему.

Артур, подцепив вилкой листик зелёного чая, надевает на нос. Собрав глаза в кучу, он становится очень похож на забавного клоуна. Я не могу сдержать смех. Беру кончик прядки, которая за ухом, и делаю «усики». Теперь уже он угорает с меня!

Ида Карловна тяжко вздыхает:

— И куда вам рожать? Вы же сами ещё дети?

Я, чуть не выронив вилку, смотрю на Артура. Мой взгляд излучает вопрос: «Ты сказал?». Артур пожимает плечами. Что означает: «Я нем, как рыба».

Между тем Ида Карловна продолжает в пространство. Как будто с нами за столом есть кто-то четвёртый. Иногда мне кажется, что это действительно так. Может быть, папа Артура? Мы просто не видим его…

— Я в свои тридцать один, ощущала себя обездоленной, не имея ребёнка. И когда поняла, что наконец-то судьба подарила мне сына. Долгожданного сына! То радости не было края, — Ида тянется к сыну, как в детстве, пытаясь поправить ему сбившийся чуб.

Тот позволяет. Но видно, что он напряжён. Терпит. Точно как Моцарт, когда его гладят по спинке.

— А сейчас? — продолжает свекровь с сожалением, взгляд устремлён на меня, — Добровольно лишить себя счастья стать матерью?

— Я не лишила, — спешу возразить, — Я… буду рожать.

Никакой радости, какая была у моей мамы, в этот раз нет. Мать Артура спокойна и сдержана. Лишь говорит:

— Рожайте, пока я жива! Пока у ребёнка есть бабушка, он в безопасности.

Звучит это так, будто я — сирота. И Артур, уловив мои негативные волны, роняет:

— Вообще-то, у него их две. Две бабушки.

Его мать снисходительно смотрит на сына. Её взгляд говорит: «Ты серьёзно? Где они и где я?».

Я держусь, как могу. Даже блин встал комком. Не глотается! Запиваю его крепким чаем. Иду Карловну мало волнует, что ем и что пью я сама. Потому я, взамен её бледно-зелёному, делаю крепкий и чёрный. Хотя бы чай! Так как кофе она не приемлет держать в своём доме.

До работы меня подвозит Артур. Это как правило. Иногда добираюсь сама. На общественном транспорте. Я не гнушаюсь его, наоборот! Очень люблю, не спеша, дожидаясь автобус, трамвай, наблюдать за людьми, подмечая детали. Рисуя в уме всевозможные образы разных статичных картин. В динамике — жизнь, а момент, он статичен. И задача художника — поймать этот самый момент. Это сложно! Но порой так красиво. К примеру, как падает лист на фоне скользящего сзади трамвая. Или как девочка с зонтиком прыгает в лужу, а та порождает плеяду сияющих брызг. Я люблю этот мир! И он отвечает взаимностью. И Артура люблю. И работу. И вообще, я — едва ли не самый счастливый из всех человек. Вот ещё бы ребёнка родить, чтобы для полного счастья.

— Малыш, буду поздно, — произносит Артур, когда мы подъезжаем ко входу в издательство, — Хочу поработать над новой симфонией.

— Ты написал? — говорю.

— Ну, почти, — хмурит брови мой муж. Мой любимый. Мой гений.

Я беру его руку в свою. Провожу по длинным, ровным пальцам. Так нежно, как только могу. Словно хочу зарядить их энергией, стать его Музой.

— И кому посвятишь сие творение? — интересуюсь игриво.

— Само собой, моей женщине, — целует мой пальчик. Тот на котором надето кольцо.

— А как её зовут? — продолжаю, стараясь звучать серьёзно.

— Догадайся, — отвечает он низким, волнующим голосом. Мне так охота услышать ещё что-нибудь. Но Артюша спешит! Знаю, что через тридцать минут у него репетиция. Хор, а потом оперетта. А скоро большой ежегодный концерт, на котором он будет солировать. Я надеюсь, с той самой симфонией. Которую он посвятит своей женщине. Мне.