Измена. По нотам любви

Глава 8

В ресторан приезжаем довольные. Артюша снимает свой плащ, помогает мне снять пальто и повесить его на крючок возле входа. Я поправляю причёску, глядя в большое настенное зеркало.

— Добрый день! У вас столик заказан? — встречает нас официант.

Артур отвечает:

— Нет, этот визит спонтанный. Мы не готовились. Просто решили, что ваш ресторан нас накормит. Я прав?

Он всегда умудряется подобрать нужный тон, точно в музыке. А я улыбаюсь. Моя привилегия!

— Что ж, могу предложить вам столик возле стены. К сожалению, возле окна все столики заняты, — говорит официант.

— Ничего? — уточняет Артур, глядя на меня.

Я пожимаю плечами:

— У стены, так у стены.

Мы садимся, Артур помогает, как джентльмен, придвигает мне стульчик. Сам садится напротив:

— Что будем кушать? Сразу всё меню заказать, или по частям?

— Начнём с малого, — я предлагаю взять рыбу, салатик и хлеб.

Официант приносит нам винную карту. Артур отвергает:

— Скажите, а есть что-нибудь безалкогольное?

— Да, конечно. Вот здесь, в меню, соки, коктейли, горячие напитки.

— Благодарю, — отвечает Артур.

Мы берём по коктейлю. В честь такого события стыдно пить просто чай. Напитки приносят практически сразу. И Артур берёт слово. У него — «Фруточино грейпфрутовый», а у меня — «Шипучий мандарин». Пузырьки ударяют в нос, когда нюхаю.

— Когда я встретил тебя, ты была девчонкой с фотоаппаратом, фотографирующая всё абсолютно, — произносит Артур.

— Да, да, — вспоминаю, как несколько раз мои кадры имели успех. Особенно, после обширных попоек! Когда ты трезвая, да ещё и с фотоаппаратом, то можешь такое заснять…

Артур улыбается:

— Кто бы подумал, что пройдёт столько лет и ничего не изменится. Ты всё та же девчонка.

— И фотоаппарат при мне! — добавляю я весело и беру свой эффектный стакан, — А ты, когда я тебя встретила, был неуверенным в себе выпускником консерватории, которому дали сыграть кусочек пьесы.

«Да и то, лишь потому, что его отец был дирижёром в той самой филармонии», — добавляю уже про себя. Так и есть!

— Да, — вздыхает Артур, — И то, потому, что мой отец дирижировал.

— Это не правда! — сглотнув, говорю, — Потому, что ты — гений!

Ведь сейчас это так. Я тогда уже видела что-то в Артуре. Что-то такое, как ауру возле лица, возле рук. Она окружала его светлым облаком. Так и сейчас продолжает сиять…

— А как будет гений женского пола? — хмурит он брови.

— Гейша, — шучу.

— Значит, ты — моя гейша, — кивает Артур убеждённо.

— Что есть, то есть! — я смеюсь с его тона, излишне серьёзного в этот момент.

Артур поднимает стакан:

— За гейш и за геев… точнее, за гениев!

Я, зажав рот рукой, не могу удержаться от смеха. Неужели, меня так легко рассмешить?

«Смешинка моя, улыбастая», — говорил мне Артур ещё в юности. Он утверждал, что я заряжаю его своим смехом, улыбкой, своим позитивом могу его вытащить из любой, даже самой глубокой депрессии. Но я, увы не смогла… И корю себя! Я не смогла его вытащить тогда, во время пандемии, когда Артур угасал на глазах. А я? Я не знала, что делать. Ведь он бросил всё! Перестал подходить к фортепиано. Даже есть перестал, похудел и осунулся. А сейчас… Он сидит передо мной, такой красивый, улыбчивый, гордый. Пусть не я возвратила его к прежней жизни, а музыка. Ей я готова его уступить! С ней не под силу тягаться.

После ужина, когда мы садимся в машину, Артур предлагает:

— Хочешь, по набережной прогуляемся?

Вечер, и правда, приятный. Хотя и прохладный уже, но не ветреный.

— Хочу, — говорю.

Мы едем в сторону речки Преголи. С Баграмяна съезжаем к парковке, ставим Вольво, выходим. Туристы ещё не покинули город, ещё не разъехались. Наоборот! Октябрь — это самое время, последний шанс насладиться красотами Калининграда, увидеть его в обрамлении красок природы. Под холодным октябрьским солнцем ещё ярче становятся домики Рыбной деревни, ещё звонче сияет река, ещё негасимее светят огни многочисленных парков.

Мы проходим до «Вёслы», кафешки у самой воды. Летом здесь многолюдно. Сейчас бар уснул. Видно огни пришвартованных к берегу суден. От воды тянет холодом. Артур обнимает меня, глядя в даль, на тот берег, где город живёт своей жизнью, готовится встретить осеннюю ночь.

— А мы никогда не расстанемся? — я расслабляюсь в объятиях мужа, как в коконе. Так хорошо и спокойно, но где-то внутри продолжает зудеть. Почему?

Тоном взрослого он произносит:

— С чего ты взяла? Что за мысли такие вообще?

Я усмехаюсь:

— Не знаю. Просто я всегда думала, что ты, когда станешь знаменитым, бросишь меня.

Артур приглушённо смеётся, и только сильнее обнимает меня, тем самым давая понять, что подобного с ним не случится.

— Вот тебе на! — говорит, — А я стал?

— Знаменитым? — роняю, — Наверное.

Он вздыхает:

— Н-да уж! Теперь мне светит стать знаменитостью разве что только в пределах страны. Со всей этой кутерьмой.

Теперь его голос звучит обречённо. Он как бы смирился, что нет больше сцен мирового значения. Но смирился ли? Или скрутил в узелок своё эго?

— Жалеешь? — шепчу.

— О чём? — вопрошает Артур.

Он знает о чём! Ведь ему предлагали остаться в Нью-Йорке. Я помню тот год. И то, как далеко он находится, этот Нью-Йорк. А Париж, с его «грандиозным размахом»? Средневековая сцена, где зал аплодировал стоя. Помню, как выбирала букеты. Представляла, что их дарят мне. И наш номер в отеле «Гренджой», с балкона которого был виден шпиль романтической башни.

— Что тогда не уехали, — говорю я Артуру.

Он задумчиво дышит в затылок, пальцы настойчиво греют мои:

— Я ни о чём не жалею. Значит, так было надо.

— Если звёзды зажигаются, значит это кому-нибудь нужно, — вспоминаю я фразу. И, глядя наверх, пытаюсь увидеть горящие звёзды. Но света огней слишком много над городом, звёзд не видать! Только мы, две звезды, стоим возле тёмной реки и мечтаем.

— А ты? — уточняет Артур.

— Что я? — облокотившись на него, я чувствую запах мужских сигарет и парфюма.

— Когда станешь знаменитой, то бросишь меня? — говорит он на полном серьёзе.

Я даже смеюсь от такой неуёмной фантазии.

— Знаменитой стану не я, а мои пчёлы! — напоминаю ему.

— Ну, — тянет Артур, — Ты же их мать? Пчеломать, пчеломатка, — коверкает он.

— Прекрати! — я толкаю его острым локтем, — Звучит отвратительно, фу!

— Согласен, — смеётся Артур, обнимает опять, шепчет на ухо, — Ты моя пчёлка, моя.

Я смотрю на осеннее небо над нами. И на нём вижу звёзды. Они как будто открылись мне только сейчас! Вот одна, вон вторая, вон третья. Помню, Артур после секса любил изучать моё тело, считать на нём родинки. И всегда говорил, что на мне родинок больше, чем звёзд на небе. Находил кучу разных созвездий, а затем — млечный путь. Я смеялась, когда он водил по мне пальцем, затем языком…

Дома, выпив горячего чая, Артур отправляется спать. У меня начинается цикл. Так что секс отменяется. К тому же, прогулка нас так утомила.

— А ты? — возражает Артур, когда я поднимаюсь с кровати.

— Пойду, поработаю. Там фотографии нужно проявить, — говорю.

— Это срочно? — бросает он сонно.

— Нет, но я всё равно не усну, — пожимаю плечами.

— Это всё твои пчёлы! — вздыхает Артур, — Наверно, сюжеты пошла рисовать? Так и скажи.

— Говорю, — усмехаюсь, — Спи, давай!

— Я без тебя не усну, — отзывается милый.

Ворошу его волосы, трогаю щёки. Колючие! Завтра побреет с утра:

— То-то ты вечно лежишь без сна, как ни приду, — я шутливо его укоряю. Нередко бывает, что я ухожу в мастерскую. Рисую, смотрю фотографии, делаю что-то. Пока не начнёт клонить в сон. Артур засыпает мгновенно! Завидую мужу. Наверное, музыка так выжимает его, что сон не приходится ждать.

В этот раз я делаю всё как положено. Время выдержки точное, это заметно уже на этапе проявки. В кювете с раствором я вижу лицо. Вынуждаю себя не смотреть! Хотя знаю итак, там Артур. Только с кем? Проявляю ещё пару кадров. И, пока весь процесс не окончен, дышу учащённо, так, точно бегу марафон. Наконец выключаю «кровавую лампу», и комната вновь озаряется светом. Я развесила фото, как будто трусы, на верёвочку. Чтобы стекали и сохли. И теперь я могу рассмотреть…

На одной фотографии он ведёт девушку. Это он, нет сомнений. Артур! Своей левой рукой он её заслоняет от внешнего мира. Как бы держит за талию. Сам обернулся и смотрит. Словно кто-то позвал его сзади, а он в мимолётном желании знать, повернулся, застыл…

Я смотрю на фигуру той девушки. Только спина, только длинные тёмные волосы, ровные, совсем не как у меня. Полосатое платье чуть ниже колен. И рука, что лежит у него на плече. Так небрежно лежит, словно век там лежала!

Сглотнув, продолжаю исследовать снимки. Даже вооружилась увеличительным стеклом. Подключила настольную лампу…

Второй снимок более чёткий. На нём её профиль. Артур замер возле такси. На распахнутой дверце лежат его пальцы. А девушка смотрит, чуть-чуть приподняв подбородок. Словно ждёт поцелуя. Они не глядят в объектив. На этот раз, нет! Они заняты только друг другом. Как будто ничто в этом мире не сможет отвлечь.

Я, отложив лупу, думаю, как понимать? Это кто? Кто она? Его знакомая? Коллега? Ученица? Разве так ведут себя с ученицами. Разве их провожают, сажают в такси?

Кажется, что на третьем по счёту снимке просто обязан быть их поцелуй. Но, нет! Там всего лишь Артур. Он стоит, глядя вслед отъехавшей машине. Не машет, а просто стоит, сунув руки в карманы. Я думаю, плёнка содержит другие подробности их «отношений».

«Каких отношений? О чём ты вообще?», — продирается мозг через дебри нахлынувших чувств. У него не может быть отношений ни с кем! Он — мой муж. Это просто знакомая. Он ведь не спит с ней. На кадрах нет сцены любви, поцелуя, объятий. Есть просто девушка, которую он провожает. И что? Он множество раз обнимал при мне всяких скрипачек. Он даже руки им целовал! И что теперь? В каждой из них нужно видеть любовницу? Бред!

Я гашу настольную лампу. Беру фотографии, прячу их в ящик. Потом. Всё потом. Не сейчас. Сейчас мне самой нужно лечь спать. А потом я спрошу у него. После пятничного концерта. После приёма спрошу. Обязательно. Непременно. И он мне ответит:

— Ульяш, ну ты что? Ты ревнуешь? — обнимет и скажет, — Глупыш, мой глупыш.