Измена. По нотам любви

Глава 21

Тот Артур был придуманным мною. Героем, любовником, гением. Всем! Я, как истинный фотохудожник, нарисовала в уме его образ. Мне казалось, что такой человек просто не может соврать и обидеть. Да он и не врал! И ни разу меня не обидел. По крайней мере, до этой поры. Его ложь была там, за пределами нашего мира. Он создал свой собственный мир, где меня уже нет. Но зато есть другая. Другие. А я просто ширма, скрывавшая этот постыдный секрет.

Тело болит. Но душа болит больше. Мне стало ясно, зачем он хотел, чтобы я родила. Просто ему нужен образ! Семья. Для прикрытия. Жена, которую можно показывать всем, и ребёнок. Ребёнок ведь должен быть, правда?

Я снова шлю благодарности Богу за то, что он не позволил мне забеременеть раньше, чем я поняла, кто он есть. И вторая моя благодарность опять адресована Марку, за то, что помог мне узнать это раньше.

На Чернышевского всё, как обычно. Но, стоит войти, как затишье сменяется бурей.

— Она пришла! — кричит Ида наверх.

Оттуда поспешно сбегает Артур.

— Ну, и где ты была? — вопрошает, — Почему я не мог дозвониться тебе?

— Я смартфон отключила, — бросаю.

— Твоя смс, перед тем, как ты его отключила, повествует о многом, — сцепляет он руки.

Взъерошен, рассержен, небрит. Такая контрастность на фоне недавнего образа Марка.

— Смс? Какая смс? — непонятливо хмурюсь.

Артур достаёт из кармана смартфон. На экране читаю:

«Не щи мня! Я утешусь в обятях друго го!».

— Это как понимать? — напирает Липницкий.

Я смеюсь, зажимая ладонями рот. Это ж надо! А Тисман не всё рассказал. Хорошо, что смартфон мой истратил заряд. А иначе…

— Ты пила? — наклоняется он.

Жёстко схватив мои скулы, приближается носом ко рту:

— Ты пилааа! — тянет, кривится, и отпускает меня так брезгливо, как будто от меня, в самом деле, смердит.

— Да ладно тебе! Я уже зажевала, — плюю я жвачкой в ладонь.

Из дверей появляется Ида. В одной из своих многочисленных длинных одежд. На сей раз на ней шелковистый халат, а поверх него — длинная шаль. Кисти виснут до пола. Она, запахнув её, морщится:

— А я говорила, Артур! Ты не ту выбрал в жёны!

Я издаю тихий стон:

— Началось.

Ида, услышав, кричит мне:

— И ты ещё смеешь перечить? Блудница!

— Ой, мам! Замолчи! Я прошу! — цедит Липницкий сквозь зубы.

Ида Карловна, приложив руку к сердцу, бледнеет:

— На мать? И в присутствии… этой? Ах!

Она убегает обратно, в свою спальню. Но, прежде, чем дверь закрывается, громко шипит:

— Твой отец никогда, ты слышишь меня? Никогда не позволял себе говорить со мной так. Тем более, при посторонних!

«Ну, да! Я ещё и посторонняя», — думаю я. А потом озадачиваюсь. Вдруг Ида знала, что сын изменяет? Вдруг она знает давно, потому и ведёт себя так пренебрежительно?

Мне охота спросить у Артура. Но желание это длится короткий миг, прежде, чем я понимаю, что мне всё равно. Всё равно на неё, на него! На квартиру, в которой прошли мои лучшие в жизни моменты. На всё наплевать. Не наплевать только на Моцарта.

Конечно, вряд ли его королевской персоне понравится жить у Юрки, на «птичьих правах». Ну а что? Жизнь такая. Непредсказуемая! А будет капризничать, я ему быстро напомню, откуда его принесла. Из помойки. Туда и отправлю! Конечно, шучу. Он — последнее близкое мне существо в этом доме.

Разувшись, иду по ступеням наверх. Достав чемодан из-под кровати, я открываю его на полу. Распахнув дверцы шкафа, стараюсь прикинуть, что взять…

Артур, успокоивший маму, ведь мама важнее жены, поднимается позже. Когда я уже приспособила свитер и джинсы, пару юбок. Помнутся! И что?

— Ты куда? — уточняет, — К нему?

— Да, к нему. Ну, не к ней же? — говорю я рассеяно. Достаю из отдела трусы и считаю.

— Ульяна! Посмотри на меня! — он садится на корточки возле.

— Чего ты пристал? — поднимаю глаза, — Ухожу я! Понятно?

— Куда? — кривит он желваками на скулах.

— За кудыкину гору, Артур, — поднимаюсь, решив, что трусов можно взять и побольше.

Он тоже встаёт в полный рост:

— И к кому ты уходишь? К тому, с кем была этой ночью? Ты спала с ним? В отместку мне, да? Признавайся!

Я пытаюсь уйти от его напирающих форм:

— Прекрати! Отпусти! Я не буду ни в чём признаваться!

— Нет, ты будешь, — хватает за руки, — Смотри на меня!

— Не кричи на меня! — повышаю я голос.

Артур прижимает меня к дверце шкафа. И ручка впивается в спину. Он, с силой сжав мои щёки, заставляет смотреть на него:

— Кто он? С кем ты спала?

— Ты не знаешь его! — отвечаю.

Я могла бы сказать ему правду. Точнее, соврать! Что была у подруги. Хотя… У меня и подруг-то особенно нет. Зато есть старший брат. Есть родители. Тисман. Работа.

Но я просто хочу… Я так сильно хочу, чтобы ему было больно. Хотя бы примерно, как мне. Но едва ли! Для этого, нужно любить.

— Хорошо! — говорит, — Хорошо, я прощаю тебя. Я прощаю! Ты просто из мести. Давай, разбирай чемодан! Это бред. Никуда ты не едешь.

Он отпускает меня. И, схватив за одну из половин мой распахнутый чемодан, опрокидывает его содержимое на пол.

Я поражённо смотрю на это:

— Какого… — берусь подбирать и запихивать внутрь.

— Ульяна! — опять нагибается он, — Ты меня слышишь вообще? Ты никуда не съезжаешь!

Пнув ногой чемодан, остаётся стоять надо мной, как скульптура. Я тоже встаю в полный рост:

— Знаешь что?

— Что? — цедит Липницкий сквозь зубы. А ведь он и правда уверен, что я не уйду. Просто дико уверен в себе! И в своём превосходстве.

— Я сегодня была у мужчины. Он лучше тебя! И я дико жалею, что только сейчас поняла, что на свете есть и другие мужчины. А все эти годы потратила зря!

Пальцы Артура вцепляются в шею:

— И как его имя?

— Какая тебе разница? — шепчу я сквозь зубы, сквозь боль.

— А такая, что нет никакого мужчины, — рычит он, — Кому ты нужна?

Отпускает. А я, пошатнувшись, хватаюсь за горло. Не больно! Совсем не обидно. Совсем не…

— Ульяна, — вздыхает, — Прости.

И, сграбастав в охапку, что есть сил, прижимает к груди мою голову.

— Уля, Улечка, — слышу его приглушённое. Слёзы текут по щекам, — Уся, Усь, ну прости дурака! Не хотел. Я же просто ревную, малыш. Я же просто умру без тебя.

— Не умрёшь, — отстраняюсь, — Пусти.

— Я оставлю её, я клянусь, я оставлю, — не выпуская меня, продолжает шептать.

— Мне уже всё равно, Артур! Неужели ты не понимаешь? — вырываюсь я силой, — Оставишь её, или нет! Всё равно!

— Почему? — хмурит лоб, — Ты не любишь меня? Ты меня больше не любишь?

— Я любила придуманный образ, — шепчу я, — А ты оказался другим.

— Нет! — он берётся меня уверять, преграждает дорогу, когда я опять вознамерилась сесть и начать упаковывать вещи, — Я тот же! Это я, Уль! Я! Твой Артур! Посмотри на меня!

Я машу головой:

— Нет, не ты. Это кто-то другой с твоим голосом, взглядом. С твоей внешностью! Только не ты, — отрицаю я, — Мой Артур, он никогда бы не предал меня.

На это Липницкому нечего выдать. Он осекается. Снова вздыхает. Садится на край распростёртой кровати. Обычно я застилала, а тут…

— Ульян, я же сказал, это… Это ничего не меняет! Моего отношения к тебе не меняет. Это просто лекарство. Для творчества.

— Лекарство? — смеюсь, — Помню, вчера ты называл это вредной привычкой. А сегодня лекарством?

— Ну, какая разница? — он бьёт себя по коленям, — Главное суть! Я люблю тебя. Не другую, тебя!

— Но при этом тебя вдохновляет другая, — пытаюсь расставить по полочкам.

Он усмехается:

— Меня много чего вдохновляет. Еда, например! И природа. И запахи, виды, и звуки. Ведь я не могу отказаться от них. Это просто потребность. Была и прошла.

— Я понимаю, Артур! Это трудно, быть верным одной, когда столько желающих. И отец твой…

— Не смей про отца, — прерывает Артур. Хотя слухами полнится мир! Говорят, что он умер в гримёрке, когда занимался любовью с одной из подсобных работниц. И ладно бы хоть со скрипачкой! Ну, или с певичкой какой. Унижение было б не столько ощутимым. А так…

— Она вытащила меня из депрессии. Неизвестно, где бы я был сейчас, если б не Бэла, — продолжает Артур.

— Может мне ей спасибо сказать? — пожимаю плечами.

— Скажи! — он кивает.

— Серьёзно? — кривлюсь.

А про себя добавляю: «Тогда тебе стоит выразить благодарность Тисману. За то, что он спас меня. И не только от депрессии, но ещё и от пьянства».

— Уль, ну прости! Я не то говорю, — он опускает голову на руки. Впивается пальцами в волосы, мнёт их, ерошит, — Просто я так перенервничал ночью, когда прочитал смс.

— Не беспокойся, я к брату съезжаю. И нет никакого мужчины! А то, что пила — это факт, — трусы, погружённые мною в пакетик, теряют свою белизну.

— Тебе же нельзя пить? — суровеет муж.

— Ну и что теперь? — добавляю ещё пару лифчиков сверху, — Все мы иногда нарушаем запреты, не правда ли?

Упаковав вещи под пристальным взором Липницкого, я умудряюсь его убедить в том, что это — единственно правильный выход. Нам нужно разъехаться! Но, кажется мне, что вся масса оставленных мною вещей убеждает в обратном. Я скоро вернусь! И моё «помутнение» временно.

— Хорошо, поживи, — соглашается он, — Раз тебе это нужно. А я… Я улажу всё сам. Я порву с ней! Уже. Ты остынешь. На маму не злись. Она завтра раскается.

— Разве?

Мы спускаемся вниз. Он даже помог донести чемодан. Я вынимаю из шкафа в прихожей переноску для Моцарта. В ней он обычно ездил к врачу. А так он у нас не бывает на улице! Хотя и родился на ней.

— А это тебе зачем? — недоумевает Артур.

— Как зачем? Моцарт поедет со мной, — говорю. И пакую в спортивную сумку его запасной горшок, наполнитель и миску. Корм не вмещается. Значит, придётся тащить на руках.

— Ульян! Ну чего ты удумала? Моцарта к Юрке? — устало вздыхает Артур.

— Твоя мать будет его обижать без меня, — отвечаю.

— Ещё кто кого, — добавляет Липницкий.

Моцарт, увидев переноску, урчит недовольно. Стреляет глазами. Наверное, думает, снова к врачу? В этот раз, дорогой мой, увы, не в больницу. Будем жить в тесной маленькой комнате. Ты чуть-чуть потерпи! Скоро мы переедем к родителям. Там места больше.

Это всё я ему говорю, только мысленно. Не хочу развенчать убеждённость Липницкого в том, что моё возвращение не за горами. Главное, смыться! А там видно будет.

— Ну, помоги что ли? — прошу, когда Моцарт шипит, упираясь всеми четырьмя лапами в жёсткий каркас.

Вместе нам удаётся его поместить внутрь сумки. Оказавшись внутри, он слабеет. Скулит и глядит умоляюще.

— Потерпи, мой хороший. Чуть-чуть потерпи, — говорю уже вслух.

— Хорошо, потерплю, — отзывается вместо него, замерший сбоку Липницкий.

— Вообще-то я Моцарту, — хмыкаю.

— Ульян, — он хватает меня за плечо, прижимается телом ко мне, дышит жаром в макушку, — Ульян, не бросай меня только. Пожалуйста, Уль! Мне всего лишь… Хотелось быть честным.

Ну, зачем он? На выходе! Всё же шло так хорошо. И какая-то сила во мне не даёт оттолкнуть. Но отдаться позыву, прижаться к нему, не бросать — значит, сдаться. Признать поражение? Он изменил! Он — предатель. Тот факт, что он сделался честным, увы, не меняет того, что он мне изменял.

И мне больно сейчас. И я снова спешу воскресить в голове образ Бэлы. И представить себе, как он с ней… На диване? Столе? Где угодно. Противно и мерзко! И больно. И, вместо того, чтоб податься навстречу, охота уйти навсегда.

— Говорят, что страдание и творчество идут рука об руку, — произношу, — Надеюсь, напишешь что-нибудь в мою честь?

— Ты больше, чем музыка. Ты — моя жизнь, — говорит еле слышно. И голос его так знаком…

Ты тоже. Ты был моей жизнью. Ты — всё для меня. Без тебя я ничто. Просто имя. Ульяна.

— Всё, Артур, отпусти, эти слёзы напрасны, — нахожу в себе силы его оттолкнуть.

— Ты вернёшься, Ульян? Ну, скажи, что вернёшься. Когда? Я тебя отвезу? — не пускает, цепляется за руку, словно ребёнок, который боится остаться один.

— Я на такси, — я беру переноску, в которой уже присмирел мой испуганный кот.

— Моцарт, увидимся, — машет ему на прощание Артур. Неужели, он правда, уверен, что это возможно?

Он долго стоит в дверях, провожая нас взглядом. Под этим его умоляющим взглядом так трудно уйти! Но я машинально иду, переставляя ноги. Не давая себе передышки. И только в такси выдыхаю. Назвав водителю адрес, я ставлю сумку с Моцартом рядом с собой на сидение. А сама утыкаюсь в стекло и беззвучно реву. Всё прошло. Всё уже позади. Я сюда не вернусь. Я ушла от него. Между нами всё кончено.