Измена. По нотам любви

Глава 6

Ида Карловна уже кошеварит на кухне. Точнее, готовит еду! В её исполнении даже мытьё огурцов превращается в некое таинство. Не готовка — а ритуал превращения пищи в готовое блюдо. В кафе «У Горгоны» есть множество странных, но вполне съедобных блюд. Супов пюре аж несколько: гороховый, овощной, грибной, кукурузный. Салатов огромное множество! Хотя, тот же огурец в нарезанном виде она называет салатом. Вторых блюд не так много. И главное — это бефстроганов! Его Ида Карловна готовит на самом деле неплохо. И просит его называть только так.

Как-то раз я сказала «подливка». И обида была такая, словно я обозвала её саму, а не мясо под соусом.

— Подливку подают в придорожных харчевнях. А бефстроганов — это еда аристократов! Оно было названо так в честь графа Александра Григорьевича Строганова, ещё в конце девятнадцатого века, — «включила» она искусствоведа.

Я закатила глаза. Да, да, да! Мы — графья. Точнее, вы с сыном. А я — так, приблуда.

Вхожу, разуваюсь. Снимаю пальто и любимую шляпу. Необычные головные уборы — это моя слабость! У меня идеальная форма лица. И слова не мои! Так говорят парикмахеры, когда я решаюсь постричься. Так что могу носить, что угодно. Спасибо на том! В этом сезоне на мне фиолетовый клош с тёмной изнанкой. И чёрно-сиреневый, в цвет, палантин.

— Холодает, — вбегаю на кухню. Наливаю воды, быстро пью.

Ида Карловна пробует мясо изящной серебряной ложечкой.

— Пахнет просто божественно! — пытаюсь умаслить её. Это так!

Вместо ответа она одаряет меня снисходительным взглядом:

— Почему в этом доме вся готовка на мне?

Я и тут нахожусь:

— Потому, что лучше вас говядину никто не готовит!

Дальше следует вздох. И она обращается к Моцарту:

— Животное! Эй, а ну иди сюда!

Голос звучит строго, и Моцарт, который сидит на засиженном им подоконнике, смотрит искоса. Говоря своим взглядом: «Чего?». Я в который уж раз про себя отмечаю, как эти двое похожи. Наверно, поэтому и не контачат? В силу сословных различий. Ида Карловна может сказать:

— Я себя не на мусорке нашла!

В то время, как Моцарт не может. Но она его, всё же прилюбливает. Наверное, даже сильнее меня! Вон, говядиной кормит практически с рук. Думаю, будь её воля, она бы и меня называла «животным».

Моцарт чавкает, смачно, с большим аппетитом. Он у нас крупный! Я как-то раз взвесилась с ним. Оказалось, что он весит десять кило.

— А может он у нас Мейн-кун? — предположил Артурчик.

— Рядом с Мейн-куном лежал, — сказала тогда Ида Карловна.

А я думаю, Моцарт лучше любого мейн-куна. У него нет кистей на ушах, но сами уши большие, стоячие. Окрас полосатый, с акцентом на тёмный каштан. На груди небольшое жабо ярко-белого цвета. А на морде полосочки так расположены, что хоть портрет пиши. Глаза по-змеиному узкие, цвета янтаря, или спелого мёда. В общем, Моцарт у нас выдающийся кот! Во всех смыслах этого слова.

Наевшись, отходит от миски, говоря своим видом: «Сойдёт! Но бывало получше». Снисхождение к миру у них с Идой Карловной — одно на двоих. Будь он самкой, они бы ругались и цапались. А так, он — самец и обязан блюсти этикет. Наверное, в этом его превосходство над ней.

— Моцарт, хороший, — ловлю его хвост, когда тот ускользает. Он трётся вокруг моих ног. Тем самым давая понять, как мне рад. Вот так бы Ида Карловна тёрлась! И я бы её тоже гладила. И шептала, — Моя ж ты козявочка.

Пока Артурчика нет, ухожу в мастерскую. Это он оборудовал мне в кабинете отца! Помню, как мать верещала:

— Отцовский кабинет превратить чёрт знает во что! Не позволю!

— Мам, это и мой кабинет, если уж на то пошло. А Ульяне негде заниматься своей фотографией, — упорствовал муж. А я «грела уши» снаружи.

В итоге Артур победил, отвоевав для меня территорию в их общей с матерью квартире. Территорию, где я могла бы уединиться, остаться один на один со своим старым Никоном.

Помню, как я, после всех приготовлений, стояла у порога моей новой студии. Стояла с повязкой на глазах и ждала, когда Артур её снимет. А он говорил:

— Подожди, ещё один сек.

А когда он завёл меня внутрь, снял её, то я думала, что ослепла. Внутри была темень:

— Артюша?

— Я тут, — крепко сжал мою руку, — Готова? — спросил.

Я не знала, к чему, но ответила:

— Да!

И тогда свет зажёгся. И я обалдела! От кабинета отца почти ничего не осталось. Разве что стол и стеллаж. Который теперь был заставлен всевозможными пузырьками, стекляшками, пачками разной бумаги.

— Я заказал сразу всё. Не знал, что конкретно тебе пригодится, — начал Артур, крутясь на одном месте.

Он подбежал к большой красной лампе:

— Вот! Это включается так! — красный свет фонаря загорелся.

Артур схватил пульт:

— Весь свет управляется пультом, чтобы тебе не пришлось постоянно искать выключатель.

Он что-то щелкнул, и верхний свет выдохся, остался лишь красный. В котором Артур показался каким-то загадочным демоном.

— Включи, я хочу посмотреть! — попросила.

Артур снова нажал на волшебную кнопку, и свет загорелся. А красный погас.

— Тут у тебя умывальник и зона… как это? Просушки? Промывки? В общем, вода!

— Ты как это сделал? — я подошла к уголку, где была настоящая раковина, а возле неё, на столешнице уже ожидали кюветы, щипцы.

— Ну, пришлось проштробить дырку в стене, — отшутился Артур.

Я представила, как это было… Я в тот год уезжала на выставку. И несколько дней проторчала в Москве. Артур убеждал, что мне «очень нужно поехать туда»! Вот только он, как всегда, не сумеет составить компанию. К тому же, в Москве у меня есть подруга. Она Калининградская. Только уехала с мужем в Москву. Мы общаемся, дистанционно.

К слову, я тогда хорошо провела время. А когда вернулась, то Артюша меня впечатлил.

— Боже мой, как ты это всё сделал? Не сам, я надеюсь? — спросила, имея ввиду, сам ли он штробил стену, тянул трубу из кухни сюда, обустраивал всё, в том числе освещение.

— Ну, я в целом, курировал, — Артур почесал пальцем нос, — Как бы участвовал… В общем, руководил!

— И сколько стоит моя мастерская? — полюбопытствовала я, изучая волшебные баночки с реактивами над мойкой.

— А… — Артур шумно выдохнул, — А зачем тебе это знать?

Я обернулась к нему:

— А затем! Чтобы знать, чем тебе отплатить.

Он оскалился, взгляд стал животным:

— А я тебе подскажу, — а затем снова выключил свет, и включил осветитель.

В красной лаве мне стало так жарко. Захотелось раздеться, оставить одежду, остаться, в чём мать родила.

— Артюш, прекрати, — зашептала, когда его руки нащупали ткань, смяли жёстко и яростно.

Вместо этого он притянул, отодвинул кюветы, приподнял, усадил на столешницу. Что-то грюкнуло, скрипнуло, звякнуло.

— Ты смотри, не попорть мне тут ничего! — отчитала его.

— Замолчи, женщина! Я буду требовать расплаты, — театрально ответил Артур и потянул мои трусики вниз…

Сейчас моя домашняя фотолаборатория обросла всевозможными деталями. В ней появился большой увеличитель, аппарат с кучей линз и настроек. Его я купила сама! И ещё — много всяческих колбочек, воронок, мензурок, с помощью которых я отмеряю раствор реактивов. Марк подогнал мне бэушный компьютер. Списали в издательстве, когда обновляли техническую базу. Теперь у меня полноценный домашний конвейер. И хотя это кринж — распечатывать плёнку вручную. Никто так не делает! Разве что самые редкие фотоманьяки, навроде меня. Но я в полном восторге!

И даже спустя столько лет не утратила этот восторг, и всё также балдею от того, как кусочек плёнки превращается в изображение на фотобумаге. Для меня это — чистое волшебство!

Верхний свет выключен, взамен ему горит красный. Плёнка уже установлена мною под линзу. На бумаге, под рамкой, через пару мгновений появится фото. Точнее, пока лишь проекция. Фото появится позже. Как в сказке! Сперва искупаться в студёной воде, а после — в варёной, потом — в молоке. У нас вместо чанов с водой — реактивы.

Таймер запущен. Я жду. Очертания лиц проступают. Я вижу… Артура? Да нет же! Скорее отца. Это Яков Липницкий? Артур ведь похож на него, как две капли. Однако, когда были сделаны фото? Ведь он — молодой. Это видно уже! Первый плёночный кодак в России появился, насколько я знаю, в конце восьмидесятых. Мы с ним фактически ровесники. А плёнка — Кодак, причём, довольно современная, не из древних запасов, советских времён…

Я фокусирую. На негативе не только мужчина. Есть женщина. Он вроде как обнимает её. Правда, она отвернулась спиной. А он смотрит через плечо. Словно увидел кого-то. С чего я взяла, что это Артур? По фигуре, осанке. Здесь ведь даже не видно лица! Да мало ли кто это? Может, вообще, незнакомец? Стащила чужую плёнку и пялюсь в неё. Даже стыдно! Просто, я в каждом мужчине вижу Артура. Или не вижу. Или да, или нет.

Продолжаю процесс, опускаю выбранный кадр в проявитель. Там он какое-то время лежит, дожидаясь. Понимаю уже, поспешила! Экспозицию нужно поставить на шесть, не на три. Так хотелось скорее увидеть лицо.

Тем не менее, я завершаю процесс. Совершаю промывку. Фиксаж. И, включив свет, оставляю полученный снимок сушиться. Лицо засветилось, увы! Трудно узнать, кто на фото. Нужно в следующий раз не спешить…

В коридоре возня, голос мужа отчётливо слышен в моей тишине.

— А Улечка где? — вопрошает у мамы.

Ида что-то ему отвечает в присущей манере. Я слышу шаги. И первой бегу встретить мужа. Распахнув дверь своей мастерской, улыбаюсь ему.

— Снова химичишь? — ловит в объятия.

Я прячу лицо у него на груди:

— Так соскучилась! — правда, соскучилась. Мне час разлуки с Артуром, как год.

— Я тоже, сладость моя, — зарывается в волосы. Дышит навязчивой мятой в лицо. Он зажевал перед тем, как войти. Знаю, курил накануне! Лишь бы мать ничего не учуяла.

Ужин проходит в обычной, привычной уже, атмосфере. Мне кажется, так даже спокойнее! Случись однажды иное. Скажи, например, Ида Карловна:

— Дети мои!

Или обратись ко мне:

— Улечка.

То я просто рухну со стула. А так…

— Спасибо, Ида Карловна, бефстроганов был потрясающий! Надеюсь, когда-нибудь и я смогу также готовить? — произношу, собирая посуду.

У нас так. Ида Карловна пачкает, я собираю и мою. То есть, по факту, прислуга здесь — я.

— Не боги горшки обжигали, — роняет она. И, склонившись к Артуру, целует в висок, — Я пойду, прилягу.

— Конечно, мамуль, ты иди, — говорит он, закончив пить липовый чай.

У нас на столе всегда белая скатерть, которую Ида стирает сама. Подтарельники, вилка и нож. И не приведи божечки, кушать руками! Только хлеб, да и то, аккуратно кусать. Видела бы свекровь, как мы с Артурчиком хрумкали крылышки, когда однажды летом решили устроить пикник.

Расслабленно сев, стоит маме уйти, Артурчик глядит на меня снисходительно.

— Эй, девушка! Вы тут забыли протереть, — говорит, кося глазом на стол, где специально напачкал.

Вооружившись тряпкой, я подхожу:

— Мы таких посетителей вышвыриваем вон!

Он хватает меня, прижимает лицо к моему животу:

— А сегодня будем работать над нашим вопросом? — произносит с серьёзностью.

Я прыскаю со смеху:

— Наш вопрос на повестке!

— Самый главный вопрос, — задирает тунику, пробирается пальцем под трусики…

— Бусечка, что ты? Не здесь же? — толкаю его.

Он вдыхает так, точно я пахну чем-то приятным.

— Тогда домывай уже эту посуду скорее, — в нетерпении цедит сквозь зубы.

— Я не могу скорее, — отвечаю ему, — Мне нужно тщательно!

Артур остаётся сидеть, созерцая, как я исполняю свою незавидную роль. А я изо всех сил стараюсь исполнить её вызывающе. Намеренно тру полотенцем тарелку, затем ставлю выше, чем нужно, дабы туника задралась сильнее.

— Ох, женщина! Ты доиграешься, — угрожающе цедит Артур.

Мне смешно!

Когда я перемыла и вытерла всё, без остатка, бежим вверх, хихикая и подгоняя друг друга. Ныряем в кровать и… желание всё затмевает. И мысли и чувства в отключке! Лишь только потребности тела, быть ближе, впускать и вторгаться, любить…

После жаркого секса, лежим на постели раздетые. В форточку сверху врывается лунная ночь. Воздух дышит осенней прохладой. Мы намеренно убавляем вверху батарею, чтобы жаться друг к другу во сне.

Артур распинает своих подопечных. С тех пор, как он стал учить, в нём чего-то прибавилось. Важности, что ли?

— Это же не зубрёшка какая-то! Тут нужно интуитивно, — пытается он объяснить, — А чтобы импровизировать, нужно чувствовать музыку, слышать её, понимать.

Я ложусь на бочок и смотрю на него. Пальцы трогают волосы, сердце ровно стучит. Он может говорить о чём угодно! А я буду слушать его. И смотреть, как красивые пальцы рисуют в пространстве фигуры. Он всегда жестикулирует, когда говорит эмоционально. А когда хмур, держит руки в карманах.

— Ему бы собачий вальс играть, а не элегию! — завершает свою возбуждённую речь.

— Можно ещё лебединое озеро, — добавляю задумчиво. И, мысленно выдумав клавиши, начинаю играть у него на плече, — Тада-тата-тарада-тата…

Артур затыкает ладонями уши:

— Ульян, прекрати!

Я обнимаю его, убираю ладони:

— Всё, всё, прости, мой родной! Больше не буду.

Знаю ведь, Буся терпеть ненавидит, когда издеваюсь над музыкой. Это как если бы полиглот с идеальным французским услышал, как я говорю: «Жене манш пасижор!». Что, по мнению Кисы Воробьяниного, из 12 стульев, обозначает, что он голодает шесть дней.

Обнявшись, лежим, уже чуточку дремлем. Артур позволяет мне гладить себя. Он прижался ко мне со спины. Я ласкаю большие ладони. И красивые длинные пальцы трепещут в руках

— Устали, пальчики? Этот устал, — я беру указательный, глажу его, — И вот этот устал, — повторяю со средним, — А вот этот особенно сильно, — толика ласки достаётся и безымянному, на котором надето кольцо.

— Усечка, — шепчет он сонно.

— Чего? — отвечаю чуть слышно.

— Усечка, — снова бросает Артур и уже засыпая, сжимает меня, как ребёнок игрушку. И нежно, и крепко, и бережно.

Я закрываю глаза, погружаюсь в мечтательный сон. Он будет хорошим отцом, мой Артур! А я буду мамой. Артуровна, Артурович. Липницкий, или Липницкая. Ничего, что фамилии разные? Может быть, мне стоит взять наконец-то, его?