Измена. По нотам любви

Глава 9

Сегодня на мне каблуки. Обуваю их только, когда иду в филармонию. Ну, ещё в ресторан иногда! Сегодня мне предстоит и то, и другое. Сперва — программа в концертном зале филармонии, в честь юбилея. Ей шестьдесят пять! Ида Карловна старше. Расположен концертный зал в задании очень старинном. Ещё со времён Кёнигсберга оно стоит здесь. Когда-то на сцене её дирижировал папа Артура. Теперь его нет.

Вдова Липницкого пришла раньше всех, но с нами ей скучно. Она здесь всех знает. Ну, или почти всех! Ведь время идёт, её муж на слуху, но артисты сменяются, как и работники. Кто-то знает его, кто-то нет. Сама она в платье. Я тоже. Вот только у меня оно чуть прикрывает колени. А у Иды до самого пола висит. Открывать-то ей нечего! Волосы, кстати, убрала в пучок. Я свои зализала с боков, заколола красиво. Специально ходила в салон, даже сделала лёгкий майкап.

— Ты у меня просто красавица, — шепчет мамуля.

Даже она нарядилась в костюм. Платьев мама не любит! Но и костюмы ей очень к лицу. Каре из волос взбито пышно, блестит на свету. Глаза в серой дымке теней, а в ушах — «лабрадор». Это камень такой, светло-серого цвета. Мама — Овен, считает его оберегом. Она у меня верит во всё: в гороскопы, в приметы и в сны.

— Спасибо, мамочка, ты тоже, — улыбаюсь ей в зеркале.

Я, и правда, довольна собой. Получилась такая эффектная женщина. Платье в стиле Шанель, стройный контур фигуры и туфельки в цвет. Из украшений на мне обручалка с бриллиантом. И серьги. Артур подарил! И хоть бриллиантики в них небольшие, но блестят так, что слепит глаза. Кстати, на глазах мне умелица Инна в салоне сделала стрелки, а губы слегка подчеркнули помадой. Хотя, я обычно не крашусь. Гигиенической разве что! Но повод сегодня такой…

Юрка и папа болтают о чём-то своём. Даже Наташка, невестка, обещалась прийти вместе с сыном. Юра по этому поводу сильно волнуется. Вижу, волнуется! Скулы напряг.

Людей в фойе много. И хотя оно очень просторное, всё равно недостаточно места. Особенно, у гардероба, где в длинном хвосте ожидающих вижу начальника, Марка. Ну, надо же! Он не один. Какая-то пара, семейная что ли? Мужчина и женщина, очень приятного вида. Мужчина — примерно ровесник Тисмана. А женщина с виду помладше его.

— Мамуль, я сейчас, поздороваюсь, — трогаю маму за локоть. Сжимаю в руке миниатюрную сумочку с кнопкой. Иду в направлении Марка.

Его взгляд, равнодушно скользнув по мне, вдруг замирает. Возвращается медленно, в такт стуку моих каблучков.

— Неужто сам Тисман пожаловал? — я улыбаюсь ему.

— Ульяна, — сглотнув, отвечает. В костюме, при галстуке. Правда, здесь все при параде. И Тисман обычно в пределах работы ходит именно так! Увидеть его в джинсах и майке — вот это было бы нечто сверхъестественное.

— Как видишь, — развожу я руками, — Рада, что ты нашёл время прийти.

— Ты выглядишь, — он замолкает, как будто не может слова подобрать.

— Как? — уточняю.

Марк вздыхает:

— Как супруга Липницкого.

— Вот уж комплимент, так комплимент! — благодарю я притворно, — Как приятно быть чьей-то женой.

— Это что за прекрасная девушка? Ты не представишь нас, Марк? — замечает меня его друг, когда их беседа с подружкой, а может, с женой, прерывается. Оба глядят вопросительно.

Марк отвечает, откашлявшись:

— Это моя подчинённая.

— Всего лишь? — печалится женщина.

— Борис! Это Жанна, — представляется друг.

Я приветливо жму ему руку:

— Приятно познакомиться. Я Ульяна, — решаю не вдаваться в подробности, кто именно будет играть им на сцене. Мой муж!

— Ульяна — художник, иллюстратор, фотограф и в целом незаменимый человек в нашем коллективе, — оживляется Марк.

— Сколько комплиментов сразу, — смеюсь, — Я столько не вынесу!

— На работе он не настолько учтив? — смеётся Борис. Он приятный мужчина. Марк тоже приятный. Вот если бы чуть пообщительней был…

— На работе он очень серьёзный! Похвалы не дождёшься, — киваю.

— Не правда, — смущается Марк.

Я мельком смотрю на часы у себя на запястье:

— Вы простите, мне нужно идти.

— Да, конечно! — кивают друзья.

Тисман смотрит с надеждой:

— Увидимся.

Кажется, он всерьёз опасается, что уйду от него. В смысле, покину издательство. Вот возьму и уволюсь! И наймусь в штат к Куликову. Кем? Да хотя бы художником. Наверное, он будет больше платить и ценить меня больше?

Поражённая этой неслыханной дерзостью собственных дум, я ступаю по гладкому полу. Им бы тут застелить всё коврами. А то так натёрли, что того и гляди, упадёшь!

Когда возвращаюсь к семье, вижу Наташу с Игорьком. Он тоже в рубашке и брюках.

— Эй, красавчик! Ты кто? — я толкаю его.

— Ой, Ульяна! Привет! — оживляется Игорь. Судя по взгляду, и он заценил мой наряд.

А Наташка, экс-Севастьянова в платье с жемчужными бусами. Она блондинка, и сынуля у них получился блондин. Вполне симпатичная, даже красивая! Если бы не стервозность, которая лезет из всех щелей. Даже сейчас, стоя тут, она сохраняет «лицо». Смотрит искоса. Как будто всё ещё обвиняет Юрца в том, что сама же ушла от него.

— Привет, Наташ! — несмотря ни на что, я всегда улыбаюсь при встрече. Это их с Юрой дело. Уж точно не моё!

Она поднимает глаза от смартфона:

— Ульяна! Ого! Да ты просто звезда, — говорит с лёгкой ноткой чего-то… Не знаю даже. Зависти что ли? Или злорадства. Мне всегда кажется, она произносит не то, что желает сказать.

— Уж кто б говорил! Ты ещё похудела? — смотрю на неё в нежно-розовом платье, с оборкой в районе груди.

— Да это ещё с лета! Как с моря вернулась, набрать не успела. Сейчас зима придёт, наберу, — отвечает Наташка. Она всегда была какой-то бесформенной. Не то, чтобы худой. И не толстой! А именно бесформенной. Ни талии нет, ни изгибов. И чего Юрка нашёл в ней? Никак не пойму.

— А я зимой и летом, одним цветом! — добавляю я в шутку, имея ввиду свой неизменный вес.

— Стабильность важнее всего, уж поверь мне, — иронично бросает Наташа. Юрка сурово глядит на неё. И хотя между ними пространство, но чувствую, воздух кипит.

— Ладно! Вы располагайтесь. Я к Артуру, а потом сразу в зал, — говорю я всем сразу.

Они отпускают меня. Это как водится! Я всегда забегаю к нему перед самым началом. Знаю его гримёрную и могу отыскать её даже на ощупь. К тому же, она у него персональная. И табличка «Липницкий Артур» повествует о том, кто внутри. На полу деревянные доски. И моё появление рядом с дверью гримёрной остаётся незамеченным. Я открываю без стука. Почему-то представив, к своему величайшему ужасу, что Артур не один. Наверное, эти злосчастные фото меня донимают и будят фантазию? Вот пройдёт юбилей, я непременно спрошу у него. А пока…

— Маэстро? — зову его.

Буся стоит, отвернувшись спиной, у окна. Но, услышав мой голос, становится вполоборота. Стоит ему обернуться, как я… Я опять вспоминаю тот снимок! Где он держит девушку за талию, как будто толкая вперёд. А сам недоверчиво смотрит за спину. Сейчас его взгляд так похож…

— Улечка, ты? — выдыхает.

— А ты думал, кто? — удивляюсь реакции мужа.

Он отстранённый. Впрочем, он всегда сам не свой перед выступлением. Кажется, сколько бы лет ни прошло, он всегда переживает, как будто впервые. И всегда поражает зал непревзойдённой игрой! А после концерта всегда выражает сомнения в том, что игра удалась.

— Я, — Артур шумно дышит, заносит ладонь, чтобы провести по волосам. Но те уже гладко зачёсаны. Он собирает пальцы в кулак и подносит ко рту.

— Что с тобой? — подхожу.

— Я не справлюсь, — бросает Артур.

— Не справишься с чем? — уточняю осторожно.

— Я запланировал соло играть, симфонию piano. Свою симфонию, понимаешь? — берёт он за плечи и смотрит в глаза.

— Ту самую? — я открываю глаза ещё шире, — А когда ты закончил её? Ты молчал.

— Я… — он вздыхает, — Ещё не закончил. В том-то и дело. Финал подкачал! Нужно было его отработать, а я решил, так сойдёт. Кода ни к чёрту, Ульян! Понимаешь? Придётся оставить как есть, или…

— Или? — я трогаю складки его пиджака.

— Или вообще не играть, — отвечает Артур, запрокинув лицо к потолку.

«Боже мой», — я беру себя в руки. Мне далеко не впервой успокаивать Бусю. Но сегодня, похоже, особенно сложный момент его творческой жизни? Он впервые готов отыграть то, что сам написал. Он впервые написал композицию! Мой муж теперь не просто пианист, он ещё и композитор. Возможно, когда-нибудь, в музыкальной теории появится имя Артура Липницкого, и мелодии эти обязаны будут учить наравне с Бахом, Бетховеном, Глинкой…

— Милый, смотри на меня, — я хватаю Артура за лацканы, — Посмотри на меня, слышишь?

Он опускает лицо, выдыхает и смотрит. Глаза выражают растерянность. Насколько обычно уверен в себе, настолько растерян всегда перед выходом к зрителям. Как будто всякий раз в нём просыпается тот самый парень, которого били линейкой по пальцам, когда он неверно играл…

— Милый, иди сюда, — призываю его, — Наклонись.

Мы делает так каждый раз накануне концерта. Он прислоняется лбом к моему. Наши ладони касаются друг друга, подушечки пальцев смыкаются. Глаза закрываются, и… Происходит какое-то действо. Я не знаю названия этому! Просто я чувствую это внутри. Словно энергия наша становится общей, сливается, чтобы потом перейти от меня в его тело. Чтобы насытить его, напитать.

«Вдох-выдох», — скользит по моим венам пульс.

«Вдох-выдох», — отчётливо слышу Артурово…

Мы стоим так всего лишь каких-нибудь пару минут. Но после, когда всё кончается, я ощущаю заметную слабость. Словно часть своей энергии добровольно скормила ему! Добровольно. Ведь мне не нужна. Чтобы слушать, не нужно быть сильной. А чтобы играть, нужно быть.

— Вот так, — говорю еле слышно, — Ты справишься, я в тебя верю. Всё получится! Помнишь, как ты говорил, что музыку нужно чувствовать, слышать и понимать? Ты её чувствуешь. Импровизируй! Сыграй финал так, как покажется нужным.

— Запомнила? — шепчет Артур.

Я смотрю на него, запрокинув лицо:

— Я буду рядом, на пятом ряду.

— И не только ты, увы! — разочарованно хмыкает муж.

Сегодня в зале большие персоны. Все сильные мира сего соизволили нас посетить. Мэр города, пресса, и вся деловая элита заняла первый ряд. Так что Артур не напрасно волнуется! Но задача моя — убедить его в том, что повода нет.

— Милый, ну скажи мне, кто из них знает нотную грамоту? — усмехаюсь и глажу его по плечам.

Артур поддаётся, прикрыв глаза, тоже хмыкает:

— А вдруг?

— А вдруг только кошки родятся, — произношу я с улыбкой.

Ладони его, обхватив мои щёки, ласкают. И пальцы касаются губ.

— Я люблю тебя, боже! Так сильно! Ты даже не знаешь, насколько люблю, — слышу шёпот Артура. Хорошо, он не петь собирается. Голос охрип.

— Я тебя сильнее, — говорю. Это чистая правда.

— Ты такая красивая, — шепчет Артур. Его пальцы скользят по лицу и по шее, — А может быть, ну его? Закроемся тут, а они пусть там сами играют? Ага?

Я смеюсь его шутке:

— Ага! Ты мой зверь ненасытный. Мой ласковый, нежный. Иди!

— Отпускаешь? — он держит, — А я тебя нет.

Поцелуй, и помада размазана. А шатаюсь, как пьяная. Чувствую пол каблуками модельных туфлей. Расстаёмся внутри. Он идёт за кулисы. Я иду в зал, к родным. Там уже Ида Карловна. Даже с мамой о чём-то болтают. Наверное, та восхваляет сынулю? Хотя, есть за что восхвалять!

— А вот и я, — осторожно пролажу сквозь несколько кресел, добираясь к своему.

Усевшись между Юрцом и отцом, я вздыхаю.

— У тебя тут, — клонится Юра ко мне.

— Чего? — уточняю.

— Помада, — он тянется пальцем стереть.

Я наспех, пока свет ещё не погас, вынимаю карманное зеркальце. Ну, точно! Помада. Ведь я не хотела красить губы. Был бы прозрачный блеск, и ничего не осталось бы.

«О, чёрт!», — думаю я с опозданием. Ведь у Артура, наверное, тоже? Хотя… Это след, эта метка поможет ему. Да будет так!

— Чего там наш гений? Очкует? — шепчет Юрка мне в правое ухо.

— Отстань, — я с усмешкой толкаю его.

— Угораздило тебя, Улька, за музыканта выйти, — издевается братец.

— А тебя угораздило за… — оставляю я фразу открытой. Пускай сам придумает, за кого именно! Наташка сидит через одно кресло. Между ними — их сын, как связующий элемент. Ради которого эти двое согласны друг друга терпеть.

Свет гаснет. И только на сцене остаётся гореть. В ярком зареве белых софитов возникает ведущая. Речь, что она произносит, достаточно длинная. О том, сколько лет филармонии. О том, кто ещё выступал и когда, на этой самой сцене. О заслугах, призах, фестивалях и грамотах. О том, что сегодня в программе оркестр, оперетта, орган. Как будто всё сразу решили впихнуть в один с лишним час.

Первая часть концерта проходит неспешно. Во второй половине отец начинает зевать.

— Прекрати, — шепчет мама.

Юрец усмехается:

— Спички забыли. А я говорил! — намекает на то, что без спичек в глазах, им с папулей не выдержать.

Орга́н на мой взгляд, потрясающий! Я всегда удивлялась звучанию множества труб. Здесь их целых три тысячи с лишним! С ума сойти можно. И каждая звучит на свой лад. Помню, впервые услышав его, обомлела. Что-то глубинное, точно голос земли, померещилось мне в этих звуках. И всё-таки, чтобы Липницкий не говорил про мой слух, а он у меня музыкальный.

Оперетта врывается в зал громогласным сопрано. Игорь морщится. Я усмехаюсь. Сама удивляюсь, как можно так верещать? И лишь Ида Карловна сидит с непроницаемым видом, внимая всему, что творится на сцене.

Мужской баритон мне намного приятнее. Даже маме понравился!

— А кто это? — шепчет она на мужчину, который затмил всех, не только своей выдающейся партией, но и манерой её исполнять, — Я бы ему цветы подарила!

К слову, да! Мы с цветами. Приносим всегда, чтобы их подарить. Не Артуру. Ему итак дарят много. Он всегда просит нас награждать кого-то другого. Например, девчонок-скрипачек из их оркестра. Или оперных див.

— Подари, — одобряю.

Но папа роняет своё недовольство:

— Я тебе подарю! — цедит он.

— Севастьяновы, можно потише? — внедряется голос свекрови в наш шепот.

— Да, пап, мам, тихо! Сейчас будет Артур, — говорю. В коем-то веке я на её стороне.

И семь пар глаз одновременно смотрят на сцену. Кто-то с волнением, кто-то с усмешкой. А я в ожидании музыки, которую сыграет Артур. Ведь он посвятит её мне? Хотя и не озвучивал этого. Но каждая мелодия, сыгранная им, посвящается мне по умолчанию. И мне так интересно, какую он сам сочинил?

— Призёр международных конкурсов, заслуженный артист России, солист Калининградской областной филармонии имени Евгения Светланова, Артур Липницкий! — объявляет ведущая, в платье средних веков.

Слышу натянутый вздох Иды Карловны, прежде, чем аплодисменты затмевают все звуки. Артур появляется. Возле оркестра. Жмёт руку, сперва дирижёру, затем скрипачам. Однако, оркестр молчит. Он садится на стул, к своему фортепиано. Пиджак разъезжается в стороны. Тёмный цвет ему очень к лицу. К волосам, которые гладко зачёсаны. И так он похож на актёра. Хотя, нет! Джейк Джилленхол нервно курит в сторонке. Мой Артур лучше всех.

Он, как тогда, в незапамятный год, как впервые, когда я увидела, как он играет, заносит ладони над клавишами. И делает вдох. Я, не заметив, вдыхаю. Как будто желаю дышать в унисон! Его пальцы в густой тишине, что нависла над залом, касаются клавиш… И мелодия форте звучит…

Я открываю глаза только в миг, когда звук обрывается. Я всё это время сидела, сжав веки.

— Ты можешь слышать музыку душой, когда отключаешь зрение, — советовал муж.

И я слышу её. Так отчётливо слышу. До сих пор слышу, хотя он уже перестал. И теперь, когда взгляд проясняется, чувствую слёзы в глазах.

«Господи, Боже ты мой, это было…», — не успеваю подобрать подходящий эпитет, как зал буквально взрывается аплодисментами. Артур поднимается. Кажется, сам удивлён? Он разводит руки в стороны, роняет поклон, и ещё один. Снова жмёт руку ребятам на сцене, которые просто стояли и слушали. Как и мы все.

Кажется, это конец? Конец их концертной программы. Хорошо оставлять напоследок «десерт», чтобы все досидели, дослушали, зная, что будет в конце. Вернее, не зная, что будет! Ведь даже я не знала, насколько красивой окажется эта мелодия. Так как же она называется? Артур не сказал…

Люди тянутся к сцене с цветами. Выходят артисты. Все сразу. И мама с Идой Карловной отправляются, словно паломники, ближе к подмосткам. И даже Наталья толкает вперёд Игорька! А мы с Юрцом и отцом остаёмся сидеть. Я вижу Артура, в числе других артистов филармонии. С обоих сторон от него по красотке. Одна из них — Анна, арфистка. Другая — Светлана, орган.

Сладкоголосых див оперетты награждают первыми. Букеты передают дальше, участницам оркестра. Которым, как правило, достаётся меньше всего! Артур игнорирует цветы. А если берёт, то даёт их кому-то из женщин.

Мой взгляд выцепляет из разных фигур у подножия сцены одну… Я не знаю, не отдаю себе отчёта, почему заострила внимание именно на ней. Чем конкретно она привлекла? Длиной тёмных гладких волос? Или хрупкой фигурой? Возможно, своим незатейливым платьем с тугим пояском. У неё в руках белые каллы. И Артур принимает их, быстро склонясь. И, вместо того, чтобы сдать их с рук на руки, продолжает держать.

Я смотрю и смотрю. То на неё, то на мужа. Какая-то связь между ними… С чего я взяла? Может быть, с того, что она до сих пор не отходит, а стоит и глядит на него снизу вверх, уступив место тем, кто ещё не избавился от принесённых с собой цветов. А может быть потому, что моя память чётко фиксирует всё: силуэты и лица увиденных где-то людей, мимолётные кадры, моменты, грациозную позу и жест…

«Это она. Это та самая девушка с фото», — в отчаянии думаю я, и хочу подойти. Но с одной стороны от меня сидит Юра. А с другой папа снова зевает. И к лучшему! Ибо сейчас ни к чему демонстрировать чувства. Я знаю. Теперь знаю больше, чем нужно! Теперь мне известно, что он любит каллы. Любопытно, с каких это пор?