Измена. По нотам любви

Глава 34

В конце дня захожу в кабинет к Тисману. Наверное, вид у меня озабоченный. Так как он хмурит брови:

— Ульян, ты чего? Что случилось?

«Случилось», — рассеяно думаю я. Думаю весь день, с обеда до вечера только об этом! О нас. Об Артуре. О ребёнке, который внутри. Ну, зачем я сказала ему? Вот же дура! Чего я ждала? Что он усмехнётся, уйдёт? Наверное, я хотела увидеть его равнодушие. Что-нибудь, вроде:

— Ульян, не сейчас.

Ведь именно так он всегда говорил. Так отчего же теперь передумал? Оттого, что ребёнок живой. Это чудо! Наверное, чудо. Теперь, после того, что я знаю об этом. Смогу ли убить…

Я сажусь на стульчик, где обычно сидят посетители Марка. Смотрю на стопку бумаг у него на столе.

— Марк, я наверное, скоро уйду. Просто хочу, чтобы ты подготовился к этому. Делегируй свои полномочия кому-то другому.

— В смысле? — меняется Тисман в лице.

Я усмехаюсь. Молчу.

Он смурнеет:

— Понятно. Всё же сумел тебя переманить? Я ведь знал, что случится. Что не нужно было вообще соглашаться на это!

На исходе своей пламенной речи, Марк бросает на стол карандаш. Это так на него не похоже. Эмоции. Надо же! Марк уязвлён.

— Кто? Что? Ты о чём? — вопрошаю.

— Кирилл! Куликов! — оглашает он имя, — Теперь ты у них? В «ПитерКо»?

— Что? — я смеюсь, — Нет! Я вообще не об этом.

Марк озадаченно хмурится:

— А что же тогда?

Я закрываю глаза, произнося эту фразу впервые:

— Я в декрет ухожу. Не сейчас, а…

— В декрет? — шепчет Марк.

На лице у него вижу гамму эмоций. Первейшая — страх. Он боится меня потерять? Как работника, видимо.

— Ну, получается так, — облокачиваюсь на спинку стула. Беру карандашик, оставленный Марком. И трогаю грифель. Уже затупился. Пора бы его заточить…

— Подожди, — озадаченный Марк так смешон. Его взрослости как не бывало! И, возможно, впервые, могу представлять его кем-то другим.

— Но… — продолжает он нехотя, — Ты же… Вы же с Артуром… Вы…

— Мы разводимся, да! — утверждаю, — Этот факт ничего не меняет.

— Но… — мямлит Марк. Что совсем на него не похоже! С чего бы он так раздосадован? Его так расстроил мой скорый декрет?

— Но ты не волнуйся, я буду работать из дома. И с пчёлами всё будет в силе. По мере возможности буду вести диалог с «ПитерКО». Ну, а там будет видно! Если всё будет в норме, то выйду пораньше. У меня мама есть.

Он расслабляет извилины. Но по-прежнему взгляд устремлён на меня:

— Ты родишь без отца?

— Почему без отца? — этот вопрос озадачил меня, — Артур будет отцом. Он будет платить алименты. Ну, а что? Предлагаешь мне сделать аборт?

Его брови взлетают на лоб:

— Что… Нет! Как ты могла такое подумать? Просто мне… Мне не хочется, чтобы ты… Ну…

— Ой, Марк! — восклицаю, — Прекрати уже! Давай называть вещи своими именами, окей? Чтобы я была матерью одиночкой, которая растит ребёнка одна?

Сказав это, я опускаю лицо на ладони:

— Если честно, ещё не решила. Хочу ли я этого! Может быть, лучше аборт?

— Ты спрашиваешь меня? — удивляется Марк.

— Просто мысли вслух, — отвечаю я, взяв себя в руки, — Не обращай внимания.

— Да нет уж, я обращу! Мне важно эмоциональное состояние моих подчинённых, — суровеет Тисман.

— Ты ж мой начальник! — смотрю на него.

— Жаль, конечно, если ты нас покинешь. Пускай и на время. Но я приму любое твоё решение, — утвердительно хмурит он брови.

— Спасибо, — шепчу.

Карандашик в руке потеплел от моих влажных пальцев. Я оставляю его на краю:

— Если бы не этот его диагноз, если честно, то и сомнений бы не было, — не знаю, зачем говорю это вслух.

Но Марк оживляется:

— Что за диагноз? Ребёнка? Он болен?

— Да нет же! — смотрю на него, — Я про Липницкого. Это ещё один его секретик, который он так тщательно скрывал от своей жены.

— Что за секрет? — робко щурится Марк.

И меня накрывает! Устала. Я очень устала. За всё это время. От него. От себя. Ведь мне даже не с кем делиться вот этим. Скажи я маме про это, она сразу начнёт убеждать, чтобы я родила. Ибо возраст и всё такое! Скажи я об этом брату… Бывшая жена которого сделала аборт. Ну, и что он ответит?

Подруги. Ну, да! Конечно. У одной кредитов по самые уши. У другой муж алкоголик. У третьей мать при смерти. Они все завидуют мне! Я — элита. Я — творческий фронт. Я — супруга Липницкого. Гения. Да, наверное, мне повезло? Ну, и у везучих бывают прорехи! Моя наступила сейчас. И что делать, я просто не знаю.

— Врачи ставили ему бесплодие, представляешь? А он скрывал от меня! Говорит, что боялся, что я его брошу. А я бы не бросила! Я же не сука.

— Нет, ты не… — сочувствует Марк.

Я смотрю в одну точку, на выемку в глади стола:

— Понимаешь, ведь я же сказала ему, надеясь услышать обратное! А он… Его детский восторг! Откровения. Даже не знаю теперь. Я не вправе…

Не могу завершить эту речь. Опускаю лицо, закрываю ладонями щёки. И слёзы вот-вот потекут. Я сама загнала себя в угол. Рожать нельзя, отказаться. Тогда буду вечно корить себя за этот поступок. Артур не простит. Но родить, отказавшись от жизни, свободы, карьеры. И ради чего? Ради нас? Нас, которых уже больше нет и не будет?

— Ульян, — вырывает меня из бездонной дыры голос Марка.

Я выдыхаю, смотрю на него. Поражённая тем, как он изменился. Лицо потемнело! Желваки заиграли на скулах. Взгляд, суровый и пристальный, смотрит в себя.

— Ульяна, — повторяет он имя, как слово «аминь», — Я обязан признаться тебе кое в чём.

— Да? — говорю еле слышно.

— Ульяна, — опять говорит он, — Я сделал ужасную вещь.

У меня холодеет внутри:

— Ты кого-то убил?

— Я влюбился, — сжимает он веки.

Вздох облегчения вместе с улыбкой, озаряет лицо ярким всполохом:

— О, боже мой! Марк! Я так рада! — спешу я поздравить его. Словно он женится. А кто его знает? Быть может, и женится? Только вот почему он так зол?

— А потом… — произносит он дальше, словно бы и не замечая моей радости, — Изнасиловал любимую женщину.

Я оседаю на стул:

— Как…

Он мотает головой, жмурится, будто хочет прогнать опостылевший образ:

— Я сделал это непреднамеренно! Я не хотел!

Сказать, что я в шоке — это значит, ничего не сказать. Я лишена дара речи, и потому просто сижу и смотрю на него в изумлении. Правда, Марк Тисман как будто не видит меня. Говорит сам с собой! Как на исповеди, когда адресатом является Бог, а стоящий напротив священник — всего лишь посредник.

— Я не хотел, — повторяет он с болью, — Она пришла ко мне сама. Впервые пришла! Она была так одинока, подавлена… Я не хотел! Это было как будто затмение, морок. Я до сих пор не понимаю, как это случилось. Как я мог? Но она… Я не смог устоять!

Мне охота так много спросить. Например, применил ли он силу? Ведь представить себе Марка Тисмана, бьющего женщину, просто нельзя. Как мне жить, зная это? Зачем он мне всё рассказал?

И, словно прочтя мои мысли, он отрицательно машет:

— Нет, я не делал ей больно! Она… Она… Отключилась. Ей просто нельзя было пить. Её хрупкий, её нежный… Её организм отрицает спиртное.

В голове проясняется. Что? Он говорит о такой же проблеме, как и у меня. У какой-то любимой им женщины схожий недуг. Вот и всё! Совпадение, верно?

— Она узнала, что ей изменяет супруг, — продолжает он говорить, а мне так хочется крикнуть: «Заткнись! Замолчи! Перестань!», — Ей было так больно. Потом…

Закрываю ладонями уши. Это сон! Страшный сон. Мне всё это снится. Такого просто не может случиться в реальности.

— Ульяна, прости, — слышу я голос Марка.

Глаза мои до сих пор закрыты. Но видят его, сквозь закрытые веки. Сквозь кожу я вижу подавленный образ начальника. Друга! Наставника. Коим он был для меня.

— Это не правда, — шепчу я, — Скажи мне, что это не я⁈

Он молчит. Или я просто оглохла? Я убираю ладони:

— Скажи! — и кричу на него.

Пошатнувшись, встаю.

— Уля! — сминает бумаги, вскочив вслед за мной.

Я, отступив на шаг, пячусь к двери. Значит, всё это не было сном? Значит, то, что я вижу во сне, было правдой?

— Не подходи ко мне, слышишь? — машу головой.

— Ульяна, — стоит он, ссутулившись, и опираясь на стол, как Нотр-Дамский горбун, — Прошу… Я не мог сохранить это в тайне! Ведь этот ребёнок… Он может быть… мой?

Его голос, исполненный тайных надежд, вызывает брезгливость. Его вид! Его взгляд. Всё в нём будит во мне оглушительный гнев.

Мне кажется, я закричу, но из груди вырывается только болезненный стон:

— Спасибо тебе, в таком случае. Ты расставил все точки над «й».

— Что… — он глядит на меня вопросительно, — Что ты имеешь ввиду?

Я сквозь слёзы смотрю на его помутневший анфас:

— Я пойду на аборт! Я не стану рожать от насильника.

Сказав это, я выбегаю за дверь. И бегу вдоль стены. Поскорее! Забрать свои вещи. Прочь отсюда. Уволиться. Да! Записаться на чистку. И вычистить, выскрести всё, без остатка. Не могу! Не могу даже чувствовать это внутри…

Я ухожу и не вижу, как Марк порывается броситься следом за мной. А затем оседает на стул! Закрывает ладонями веки и тихо рычит.

Как он, обозлившись на всех, в том числе на себя самого, сгребает на пол всё, что есть на столе, что так ровно стояло.

Как он подбегает к окну, где стоят два цветка, Иммануил и Шарлотта. И, с криком, схватив розоватый горшок из керамики, роняет его прямо на пол.

Горшок разбивается вдребезги! И в черепках, вперемешку с землёй, остаётся Шарлотта. Подаренный мною цветок. Иммануил смотрит искоса. Он бы и ринулся, чтобы спасти, но не может. Ведь он неподвижен! Он — просто цветок.

И Тисман, поняв, что он сделал, бросается на пол. Хватает Шарлотту дрожащими пальцами. И вошедшая вовремя Ника, заметив его на коленях, кричит:

— Что случилось?

— Воды! Скорее, воды! — стонет Марк.

И на грязных ладонях его бездыханный цветок с розоватыми листьями. Он прикасается ртом к одному из листков. Тихо шепчет:

— Прости меня, Уля.

Он, конечно, спасёт бенджаминовый фикус. Вот только меня не спасти! Я, рыдая практически в голос, спешу ускользнуть. Благо, сейчас ещё час до конца. И работники нашего дома спешат завершить список дел. Лишь охранник на входе кивает, открыв было рот, чтобы что-то сказать. Но я ухожу так стремительно, что даже его «До свидания» не слышу.