О проклятиях и ухаживаниях

Глава 1

Офелия

Колокольчики звенят где-то между цветами и капустой, тихо, но с каждым мгновением все громче.

— Ау? — шепчу я, склонив голову набок и приседая, чтобы заглянуть в грядку с морковью. — Ты меня слышишь?

Тишина.

Как странно.

Я иду на переливчатый звук, следуя за ним до нашего единственного, одинокого куста роз. Рядом с ним сидит крошечное существо — миниатюрная женщина с крыльями, красными, как лепестки роз.

Пикси, самая мелкая из простых фейри, пытается найти дом в нашем саду.

— Ну надо же, — цокаю я языком. — Как ты забрела так далеко от Солнечного Королевства?

Трудно сказать, точно ли оттуда эта фейри, но это наиболее вероятно. Солнечное Королевство в дне пути отсюда на карете, слишком далеко для такого крошечного создания, чтобы путешествовать в одиночку. Она, должно быть, вымотана, именно так она и выглядит.

Ее звенящий голосок затихает.

Конечно, я и раньше видела простых фейри, но эти крошечные существа редко встречаются в Фар-Уотере. Впрочем, они появляются иногда — просто проблеск. Обычно все иначе. Они пролетают мимо, избегая смертных любой ценой. Эта, эта пикси, странная.

Она почти не двигается, лишь грудь вздымается и опускается.

— Ты больна, — шепчу я, — не так ли?

Она слабо кивает.

— Бедняжка. — Я зачерпываю ее ладонями и встаю, оглядываясь. — Боюсь, это небезопасное для тебя место. Пойдем в лес. Там ты найдешь друзей — существ, которые помогут. Возможно, другую пикси.

Она отвечает звоном.

— Я знаю. — Я прижимаю пикси к груди и спешу в лес, что окружает наше готическое поместье.

Там она исцелится и отдохнет, и все будет хорошо. Эта пикси будет свободна лететь, куда пожелает. Во многом я завидую ей.

Мои крылья были скрыты так долго.

— Прости, — шепчу я. — Если бы это зависело от меня, ты могла бы оставаться в моем саду сколько угодно. Увы, он не совсем мой — не то чтобы ты когда-нибудь застала мою мачеху с руками в земле, выкапывающую морковь.

Ее следующий звон почти похож на смех.

Я шагаю в темный лес, и прохладная дрожь пробегает по мне, когда я сажаю пикси на ветку дерева. — Оставайся тут, пока не поправишься. Ты будешь в безопасности.

— Офелия! — мерзкий голос, достаточно громкий, чтобы эхом разнестись меж деревьев, врезается мне в душу.

Крылья пикси дрожат, как и мои руки.

— О нет. Мне пора.

Музыка, что она издает, звучит как мольба, как нежелание. Пикси хочет, чтобы я осталась, и, о, как же я хочу этого. Оставить кроху одну вызывает чувство вины, которое я едва могу проглотить, но…

— Офелия! — Снова он. Этот отвратительный голос. — Я уезжаю в город, а ты даже не начала свои дела.

— Проклятье, — бормочу я, выходя из леса обратно к остаткам дневного света. — Вот что я получаю за попытку быть полезной кому-то, кроме этой ужасной женщины.

Я бросаю беглый взгляд на пикси, прежде чем бежать внутрь.

— Никогда не знала женщин твоего положения такими неряхами, — говорю я, сжимая губку обеими руками и роняя мыльную воду на пол.

Моя младшая сводная сестра, Райя, смотрит на меня честными круглыми глазами.

— Мы не специально создаем такой беспорядок.

— Честно говоря, — говорит моя другая сводная сестра, Элиза, — я виню Маму. Ты не представляешь, как часто мы просим ее снимать обувь в помещении, но она не слушает.

— Могу представить, — бормочу я. — Ей нравится добавлять мне работы, не так ли?

Мне не стоило бы жаловаться на жизнь в таком прекрасном доме. С другой стороны, именно я делаю основную часть уборки, поддерживая его красоту. Каштановые полы не блестели бы, если бы не я. Красота этого места — от витражей до ярко-красного ковра — мало помогает облегчить мое разочарование.

В последнее время я почти не замечаю, насколько привлекателен наш дом, но в детстве он был таким прекрасным. Я заворачивалась в шторы и любовалась солнечным светом, пробивающимся сквозь окна. Мой отец играл веселые мелодии на пианино, а я появлялась, танцуя и кружась по комнате, словно наш дом был дворцом, а я — принцессой.

Отец, безусловно, заставлял меня так себя чувствовать, какое-то время. Задолго до того, как он встретил Леди Эшбридж.

Единственная музыка, которой можно наслаждаться сейчас — это перебранки моих сводных сестер. Взросление — досадная штука.

Мои сводные сестры почти не помогают. Они порхают по комнате с перьевыми метелками, и я знаю, что мне придется переделывать любое их задание. Как они ни стараются, уборка не входит в число их многочисленных талантов.

Моих сводных сестер учили виртуозно играть на пианино, их гибкие пальцы умеют танцевать по клавишам в бешеном темпе. Их учили очаровывать, заводить полезные знакомства и — превыше всего — всегда слушаться мать. Их не учили работать на полу со мной. Их руки все еще нежны, в то время как мои, когда-то такие же, как у них, покраснели и огрубели от дневной работы.

Только я живу в грязи, с разбитыми коленями и сломленным духом.

Я тру сильнее.

— Ты не должна позволять ей слышать, как ты так говоришь, — говорит райя.

— Как бы она могла меня услышать? — Я отдуваю волосы с лица, запрокидывая голову. — Она уехала полчаса назад.

— Она может вернуться в любой момент, — говорит Элиза. — С Мамой нельзя быть слишком осторожной.

Из множества вещей, которым их мать их научила, мои сводные сестры точно научились бояться свою мать. Я не нахожу ее такой уж устрашающей. Она не причина существования этого великолепного замка. Он мой — вернее, был моим отцом.

Я никогда не пойму, почему он не оставил его мне по завещанию. Мне двадцать девять, и я вполне могу заботиться о доме сама.

Я не знала, что моя мачеха такая мерзкая, пока не стало слишком поздно. Полагаю, мой отец мог бы сказать то же самое.

В день, когда жизнь моего отца подошла к концу, моя тоже закончилась. Я призрак, плывущий по этим коридорам в ожидании чего-то, что пробудит меня ото сна живого мертвеца.

Старая, ржавая входная дверь со скрипом открывается. Я поднимаю голову и встречаюсь с испуганным взглядом Райи. Она застывает на месте, ее перьевая метелка замирает.

— Уходите, — шиплю я. — Если она узнает, что вы мне помогали, у всех нас будут неприятности.

Они переглядываются и приподнимают мокрые юбки, готовясь выскользнуть. Мы проходили через это раньше, и они лучше всех знают, что у них неприятностей не будет. Чтобы они ни сделали, несмотря на мое участие, виновата всегда буду я.

— Дети? — зовет Леди Эшбридж, ее голос достаточно пронзителен, чтобы дом содрогнулся.

Дети. Мы слишком взрослые, чтобы считаться детьми, она это прекрасно знает. райя на три года младше меня, а Элиза — моего возраста. Мы взрослые люди. Покровительственный тон в ее голосе заставляет меня содрогаться, но никогда от страха. Нет, это всегда от чистой ярости.

Я опускаю голову и ерзаю на ссаженных коленях, вцепившись в губку побелевшими костяшками. Пожалуйста, пусть эти минуты пройдут без очередного вопля ее мерзкого голоса.

Стук ее каблуков по дереву всегда будет посылать дрожь по моему позвоночнику. Этот звук — знак, что радость, которой мы с сестрами наслаждались, скоро закончится.

Младшие мечутся по комнате в поисках выхода, но это бесполезно.

Стук становится громче.

Пока не стихает.

Мне не нужно смотреть на нее, чтобы знать: руки у нее на поясе. Эта поза врезалась в мою память.

— Ты, — шипит она сурово. — Ты снова заставляла моих дочерей убираться?

— Мама… — начинает Райя.

Леди Эшбридж поднимает руку в воздух, заставляя дочь замолчать одним жестом.

— Я спрашивала не тебя, дитя. Я спросила ее.

Я вытягиваю шею, чтобы разглядеть ужасающую, возвышающуюся фигуру мачехи. Ее седеющие волосы туго стянуты в пучок, как всегда. Морщины могут говорить о возрасте, который есть красота, но складка между бровей — это чистое раздражение. Она всегда зла на меня.

Большое ожерелье из золота с красными камнями посередине висит у основания ее горла. За все годы знакомства я ни разу не видела ее без него.

Бесполезная магия искрит на кончиках моих пальцев. Энергия дразнит меня, умоляя помочь, но каждый раз ускользает сквозь пальцы. Она исчезает прежде, чем я успеваю решить, что с ней делать.

Моя грудь опадает, а вместе с ней и моя смелость.

Я отвожу взгляд.

— Я убиралась одна, миледи.

Она узнает, что я лгу. Почему-то она всегда знает.

— Чушь, — выплевывает Леди Эшбридж, указывая на Райю. — Ее юбка грязная и мокрая. Почему твоя юбка сырая, дитя?

— Потому что… — Райя смаргивает слезы. Она всегда первой сдается.

— Вы должны понять, миледи. — Я роняю губку на пол. — Я не заставляла их ничего делать.

— Мы помогали по собственной воле. — Элиза высоко держит голову. — Матушка, нам скучно. День выдался ужасно тоскливым. Что бы ты предпочла, чтобы мы делали со своим временем? Бегали по городу как чертовки?

— Молчать. — Слово Леди Эшбридж — закон в этом холодном доме.

Мы слушаемся, хотя я борюсь с желанием вырваться и поставить ее на место. Как? Как я могу? Если бы не она, у меня бы не было дома.

Было бы на самом деле так плохо быть свободной?

Портрет моего отца все еще висит на стене, такой же яркий, как всегда. Даже несмотря на то, что его нет, он — единственное светлое пятно в доме. Он улыбается на своем портрете, его теплые глаза лучатся морщинками, когда он смотрит на нас.

Голос мачехи становится лишь тусклым фоном.

Что бы ты сказал, если бы мог видеть нас сейчас, Отец?

Он бы с трудом поверил в состояние своего когда-то великого дома и не смог бы вообразить, что со мной обращаются как со служанкой.

— Это хорошо, что день выдался тоскливым. — Леди Эшбридж задергивает шторы, закрывая нас от разноцветного света. — Вы не знаете тех ужасных новостей, что я получила.

— Тогда расскажи нам. — Глаза Райи становятся огромными, как блюдца. — Пожалуйста, Мама.

Леди Эшбридж шлепает листом бумаги по полу. Он прилипает к мыльной воде, и слова исчезают, когда я пытаюсь их прочесть.

ЕЩЕ ТРОЕ НАЙДЕНЫ МЕРТВЫМИ ПОСЛЕ ПОЕЗДКИ К ГРАНИЦЕ СОЛНЕЧНОГО ДВОРЦА…

Я плотно сжимаю губы, выбирая молчание.

— О нет. — райя наклоняется над бумагой и щурится, когда слова исчезают в ничто. — Бедняжки. Нам следует немедленно послать цветы их семьям.

— Да, — говорит Элиза. — Это самое малое, что мы можем сделать.

— Это, безусловно, трагедия. — Леди Эшбридж поворачивается к нам со спокойным выражением лица. — В довершение всего, необычные фейри разгуливают по нашему городу. Я никогда не пойму, почему наш король и королева позволяют им на нашей земле, но кто я такая, чтобы подвергать сомнению наше великое руководство?

Это был бы не первый раз, когда она их подвергла сомнению. Мои брови приподнимаются непроизвольно.

Райя торжественно кивает.

— Какая же это опасность.

— Излишне говорить, вам запрещено выходить после наступления темноты. Они схватят одну из вас и сделают своей женой. — Леди Эшбридж пристально смотрит на меня. — Хотя, возможно, ты их не так заинтересуешь. Они предпочитают смертную плоть, не так ли?

Мои пальцы касаются моих заостренных ушей — менее острых, чем у чистокровных фейри, но достаточно, чтобы мне приходилось использовать морок, чтобы скрывать их от смертных.

— Да, Мама, — выдыхает Элиза. — Мы останемся внутри.

— Все вы. — Взгляд Леди Эшбридж задерживается на мне, создавая гноящуюся рану в моей груди.

Кто она такая, чтобы указывать мне, что можно и что нельзя? И почему, о, почему я так послушно слушаюсь?

— Да, миледи. — Я опускаю голову и выскальзываю из комнаты.

Мне стоит огромных усилий держать рот на замке и быть той, кем, как я знаю, от меня ожидают видеть. Как я жажду дать сдачи, дать кому-то знать, что я — не просто то, чем кажусь. Но это невозможно. Леди Эшбридж знает, кто я такая, но она не боится меня. Полукровка вроде меня практически смертный, если не обучен должным образом владеть своей магией.

Хотя отец обещал мне, что у меня будет магия луны, я не видела признаков таких даров. Каждый раз, когда высший фейри появляется в Фар-Уотере, тянущее чувство в груди становится сильнее, притягивая меня к ним. У них могут быть ответы, и как же я жажду узнать больше.

Этому никогда не бывать.