Разрушенная для дракона

Глава 44

Талисса

— Что? — выдохнула я, застыв на месте.

Сердце рухнуло вниз — не от страха. От удушающего стыда, который я годами прятала под маской молчания.

Принц не отрывал взгляда от книги, но его внимание обвивало меня, как ядовитый дым. Медленно, неотвратимо, оно проникало в каждую клетку моего тела.

— Я узнал кое-что о твоём даре, — произнёс он, перелистывая страницу так небрежно, словно переворачивал страницы моей жизни. — И тебе это не понравится.

Я отвернулась от подноса с едой. От этого запаха — не роскоши, а унизительного голода. Того, что терзал меня изнутри, когда я видела, как горничная съедает мою пайку за кухонной дверью.

— Что именно? — выдавила я, с трудом преодолевая ком в горле.

— Расскажи, — его глаза впились в меня, холодные, как лёд. В них не было ни жалости, ни доброты. Только хищный интерес, от которого по моей коже пробежали мурашки. — Когда впервые проявился твой дар? Только честно. Я чувствую ложь ещё до того, как она срывается с твоих губ.

Я застыла.

Это было на балу.

Но не просто на балу. А после. После того, как Сирил раздавил мой палец каблуком. После того, как я подавила крик, проглотив его вместе с куском жареной дичи. После того, как голод стал моим оружием, а боль — топливом, которое сжигало меня изнутри.

— Тогда… на балу, — прошептала я, сглотнув ком в горле. — Когда ты…

Я осеклась.

Он убил министра. Он смотрел на меня, как на свидетеля, которую не тронешь. Его рука коснулась моей шеи — той же рукой, что держала жизнь министра.

— Что ты почувствовала? — спросил он, превращая вопрос в приказ. — Страх? Боль? Желание?

Мои пальцы сжались в кулак, твёрдый, без единого следа. Принц вылечил его, но другие раны — те, что под кожей, — остались.

— Ничего особенного… — прошептала я, но голос предательски дрогнул. Он сорвался, как струна, готовая порваться.

Я не хотела вспоминать. Не хотела говорить. Не хотела возвращаться к тому моменту, когда моё тело стало полем битвы, где голод сражался с унижением, а стыд одержал победу.

Принц резко захлопнул книгу, и звук разлетелся по комнате, как удар хлыста.

— Врёшь, — произнёс он, и это не было обвинением. Это была простая констатация, как признание «небо серое» или «кровь красная».

Он встал. Подошёл к шкафу, снял с полки древний череп — не украшение, а артефакт, исписанный рунами и тусклым изумрудом в левой глазнице.

Положил его на стол, провёл ладонью по лбу. Из его пальцев вырвалась зеленоватая магия, не пламя, не свет, а дыхание дракона, проникающее в кости черепа. На миг он ожил: призрачный взгляд мелькнул в глазницах, а челюсть дрогнула, будто пытаясь прошептать заклинание.

— Подойди, — хрипло приказал он. — Не бойся.

Я встала, медленно, словно пытаясь выиграть время. Двигалась не из послушания, а из инстинкта выживания.

У меня выработалась привычка: чем медленнее идёшь, тем дольше не ударят.

Но принц не терпел этих жалких уловок. Он схватил меня за запястье, рванул к себе, прижав спиной к своей груди. Его дыхание обожгло мою щёку, а пальцы скользнули по шее, словно проверяя, не вырвусь ли я.

— Смотри, — прошептал он, его голос скользнул по моей коже, как лезвие по шёлку. — Что ты видишь?

Я посмотрела на череп, на стол, на магию, которая впиталась в его кости. Но больше ничего.

— Череп… стол… — прошептала я, пытаясь сосредоточиться, как делала на балу… но там всё взорвалось. Здесь же царила тишина.

— И всё? — его дыхание обожгло мне ухо. — Ты ничего не видишь?

— Ничего… — созналась я, чувствуя, как стыд заливает моё лицо.

Он замер, а потом тихо, почти ласково произнёс:

— Тогда, моя конфетка, либо ты не умеешь видеть, либо боишься того, что увидишь.

Его рука скользнула выше, не к горлу, а к моей груди, проверяя, как бьётся моё сердце.

— Дар не просыпается от воли, — сказал он, прижав ладонь к моей груди. — Он просыпается от крайности: от боли, которая ломает, от желания, которое сжигает, от страха, который разрывает душу на части.

Он наклонился и прошептал прямо в моё ухо:

— Так что проверим первым?