Разрушенная для дракона

Глава 45

Талисса

Холод магии коснулся моего горла — не пальцами, не лезвием, а тишиной, что врезается в плоть и держит тебя на грани вдоха.

Его магия у горла не давила. Она дышала смертью и с каждым ударом моего сердца всё плотнее впивалась в кожу.

Принц стоял за спиной. Его дыхание — чуть тяжелее обычного — шевелило пряди у виска, а ладонь медленно, не спеша, скользила вниз по моей груди, будто проверял — бьётся ли сердце или уже сдалось.

— Смотри внимательно, — прошептал он, и голос его был как дым: густой, медленный, обволакивающий. — Смотри на череп. Что ты видишь?

Я не видела ничего. Картинка не поменялась.

— Я могу остановить твое сердце одним прикосновением, — шептали его губы, обжигая мое ухо. — Одно прикосновение, и твое тело рухнет на пол…

Он и правда мог остановить мое сердце прямо сейчас. Одним усилием воли. И я рухнула бы без единого стона, как марионетка с перерезанными нитями.

— И я ведь это сделаю, — слышала я его дыхание, пока его рука скользила по моему телу.

Мои соски набухли под платьем — не от холода и не от страха. От одного его прикосновения. На его пальцах — магия. Она еще не касается меня, но заставляет тело инстинктивно сжиматься.

— В любой момент, — прошептал он, и магия у горла пульсировала в такт его словам, — я убью тебя…

— Ты… — мой голос дрогнул, превратился в шёпот, — ты не убьёшь меня.

Принц замер.

Потом тихо, почти с уважением спросил:

— Почему?

— Потому что… — я сглотнула, чувствуя, как магия на горле отпускает на волосок, — если бы хотел — уже бы убил. А я знаю, что нужна тебе живой… Вот и все… И я знаю это…

Его пальцы слегка сдавили мою грудь — не больно.

Достаточно, чтобы низ живота сжался от сладкой муки — будто тело впервые за долгое время вспомнило, что оно может чувствовать.

— Умная девочка, — прошептал он. И в голосе — что-то тёплое. Почти ласка. Почти похвала.

Я не ответила. Не могла.

Потому что каждая клетка знала: если открою рот — вырвется не слово, а стон.

— Тогда… — его ладонь медленно развернулась, и теперь она не угрожала, а ласкала, — я могу заставить тебя закричать так, что стены в этом дворце запомнят твой голос навек.

Его ладонь медленно поднялась выше.

Остановилась на соске, ещё скрытом под тканью корсета. Не сжала. Не схватила.

Просто напомнила, что он знает — где моё слабое место.

Я задрожала.

От того, как моё тело предало меня, набухая под его ладонью, будто молило: «Ещё».

Я закрыла глаза.

И в темноте — не ужас.

Только жар.

Только стыд.

Только дикая, мучительная жажда быть разорванной на части этим мужчиной.

— Ну же, — прошелестел он, и палец его скользнул чуть ниже, к самой запретной линии, — скажи мне, что ты видишь.

— Или… — его губы коснулись мочки уха, и я почувствовала, как по телу пробежала дрожь, — давай я покажу тебе, что чувствует твоя плоть, когда говорит за тебя.

А я стояла, дрожа, с закрытыми глазами,

и желала, чтобы он убил меня — или, ещё лучше, сделал так, чтобы я умерла от него тысячу раз и ни разу не попросила о пощаде.

Мне было стыдно. Стыдно за свое желание. За то, что мое тело ведет себя так!

— Скажи, — шепнул он, и пальцы слегка сжали сосок, заставив меня выгнуться, — хочешь, чтобы я убрал руку?