В плену безумия

Эпилог

Алёна Вишнякова

Чуть больше полутора лет пролетели, как один день. Солнечный, тёплый, полный смеха и… да, хлопот. Но таких правильных, таких нужных. Я сейчас в академ отпуске. Глеб бросил медицинский, но работает в ветеринарке недалеко отсюда. Параллельно заканчивает курсы...

Мы теперь живём впятером — я, Глеб и Адам. Наш малыш, Егор. Назвала его так, просто почувствовав, что это его имя. Крепкое, светлое, с какой-то внутренней силой. Как они оба. Мальчишки не стали спорить. Приняли моё желание, ведь я его носила… Ну а пятый у нас в семье — наш любимый кот, который стойко терпит все посягательство Егора на его хвост…

Глеб берёт на себя ответственность там, где нужно спокойствие. Он встаёт к Егору ночью, если тот просыпается. Тихонько укачивает, напевает колыбельные — такие простые, но такие душевные. Читает ему книжки перед сном, хотя Егору всего год и он пока больше рвёт страницы, чем слушает. Жуёт, выплёвывает… Но Глеб всё равно читает — терпеливо, с выражением, будто перед ним не малыш, а взрослый, который всё понимает.

Адам… он другой. Он играет. Дико, весело, заразительно. Подкидывает Егора в воздух так, что тот хохочет до слёз, строит рожицы, корчит смешные гримасы, возит на спине, изображая коня. Он учит его быть смелым — не бояться упасть, пробовать снова, смеяться над неудачами. И когда Егор делает первые шаги, чуть не падая, именно Адам подхватывает его, смеётся и говорит: «Ну что, боец, ещё раз?».

Утро начинается одинаково. Егор просыпается, тянет ручки ко мне. Я беру его на руки, нюхаю и целую в макушку, от которой пахнет молоком и детством…

— Доброе утро, солнышко, — шепчу. Вижу в нём их обоих сразу…

Глеб уже на кухне, готовит кашу, греет молоко. Вижу его спину, плечи… Такие надёжные, крепкие плечи, которые не раз показывали мне, каким должен быть настоящий мужчина. Он оборачивается, улыбается.

— Всё готово. Давай его сюда…

Я передаю Егора, и Глеб ловко усаживает его в стульчик, вытирает слюнявчиком рот.

— Ну что, мужик, будем завтракать? — строго, но с теплом.

Егор хлопает ладошками по столу, гулит что-то своё. Есть кашу отказывается. Недовольно фыркает, пытаясь объяснить, что он бы предпочёл мою грудь вместо всего этого…

И тут…

Глеб замирает на секунду. Взгляд чуть меняется, становится острее, ярче.

Улыбка — шире, чуть насмешливее…

— А каша-то, гляжу, скучная, — говорит уже другим голосом. — Надо бы её украсить… Хотя, малыш, я бы тоже предпочёл сиську…

Я кривлю губы, понимая, что они уже сменились. Порой они меняются так резко, что я и сообразить не успеваю…

Он берёт ложку, черпает кашу, ловко рисует на тарелке смайлик вишнёвым сиропом. Егор заливается смехом, тянется пальчиком, пытается размазать, пробует. И уже через секунду весь в этой каше с сиропом с ног до головы…

— Вот то-то же… — Адам подмигивает мне. — Теперь есть веселее… Конечно, вы такие скучные, ребята… Не загрустите мне пацана… — хмурится и грозит мне кулаком…

Ответить я даже не успеваю.

Глеб неожиданно возвращается. Смотрит на ребёнка…

— Ёёёёб…, — смеётся он. — Ну хоть не кетчуп… Ни на секунду нельзя оставить…

— Скучно жить без творчества, — вздыхаю я с улыбкой…

Глеб пытается вытереть его, параллельно кормит, говорит что-то успокаивающее… А я наслаждаюсь тем, как они смотрятся вместе…

На прогулке они тоже всё делают по-разному.

Глеб идёт медленно, держит коляску, рассказывает Егору про деревья, про облака, про то, как устроен мир. Спокойно, обстоятельно.

Адам, словно дикарь. То сорвёт листок и покажет Егору: «Смотри, какой зелёный!». То найдёт камешек: «А этот — гладкий, потрогай!». То вдруг подхватит коляску и побежит: «У-у-у, ракета стартует!».

Егор хохочет, хлопает в ладоши. Глеб на мои рассказы об этом только качает головой и улыбается.

— Ты его перевозбудишь, — ругается через меня…

— Зато он радуется, — отвечает Адам. — Пусть знает, что жизнь — это не только правила… И в перевозбуждении, между прочим, нет ничего дурного. У Алёнки спроси…

— Я не стану ему этого передавать, — ворчу я, качая головой. — Придержи язык… Окей, товарищ.

— Разве что твой язык, — он начинает целовать меня прямо в парке среди прохожих. Так и стоим с коляской, целуясь, пока люди идут мимо и смущенно смотрят в нашу сторону…

— Что ты делаешь… Дурной…

— Кайфую со своей женой и доказываю теорию о перевозбуждении… Ночью оторвёмся, да, красавица?

— Неугомонный мужчина… — закатываю глаза, перехватив коляску, и ухожу дальше по дороге…

Вечером у нас купание. Глеб набирает воду, проверяет температуру, аккуратно опускает Егора. Моет его, вытирает, надевает пижаму.

Адам сидит рядом на краю ванны, корчит рожицы, заставляет Егора брызгаться…

— Кто тут у нас самый сильный? — спрашивает. — Кто умеет плавать?

Егор смеётся, хлопает по воде.

Потом Глеб читает ему сказку. Егор уже сонный, трёт глазки.

Он наклоняется, целует его в лоб.

— Спи крепко, боец. Завтра будет новый день — ещё веселее…

Поправляет одеяло, гладит сына по голове.

— И пусть тебе снятся хорошие сны…

Они переглядываются. В этом взгляде — всё. Принятие. Мир. Семья.

Я стою в дверях детской, смотрю на них. На обоих.

Глеб — спокойный, надёжный, тот, кто держит нас всех на земле.

Адам — живой, яркий, тот, кто учит нас радоваться жизни.

И оба они — мои. Оба они — отцы Егора. Оба любят его. По-разному, но так сильно.

Подхожу, обнимаю их обоих…

— Спасибо, — шепчу. — За то, что вы есть. За то, что вы вместе.

— Мы же команда, а команда не бросает своих… Никогда, — добавляет он.

Егор во сне что-то бормочет, улыбается.

А мой муж подхватывает меня на руки и уносит в сторону спальни… Я смеюсь и даже точно не знаю, кто из них сейчас правит. Да и мне всё равно… Ведь люблю обоих.

И пусть мы до сих пор в плену у этого безумия…

Но нам троим от этого настолько сладко, что невозможно передать словами…