Всё начиналось с измены

Глава 34

В желании как-то помочь Веселине, я раздобыла стремянку. Люстра, висящая над обеденным столом, давно не знавала тряпки. Потому я беру ведёрко, мочу тряпку в воде. И, сжав в руке, лезу наверх.

Потолки здесь высокие. Но в меру. Так что, всего лишь четыре ступени приходится преодолеть, чтобы смахнуть паутину, которую наплёл между прутьев металла старательный паучок.

Пока очищаю люстру, всё думаю над словами Максима: «Зачем одну, если можно разных». Это похоже на жизненное кредо. Которым руководствуется большинство мужчин. Нет, если женщина готова терпеть, почему бы и нет?

Ну, а что, если Макс меня бросит? Поматросив предварительно. Я рожу, буду матерью одиночкой. И ничего в этом страшного нет! Он ведь молод ещё. Загорится чувствами, воспылает страстью к какой-нибудь юной нимфетке. Разве смогу я его обвинить? Как там Казанцев сказал, что «с носом» я не останусь. И на этом спасибо…

В какой-то момент вижу птицу. И думаю, что надо кормушку замутить. Скажу садовнику, чтобы приспособил что-нибудь. Дощечку, или ёмкость какую-то. Вот будет здорово!

Наблюдения за птицей даром не проходят. Я ощущаю, как стремянка шатается подо мной. И успеваю схватиться за прутья огромной кованой люстры. И висну на ней, как большая сарделька…

Стремянка валится с грохотом. А я ору, что есть мочи:

— Ааааааа! Памагитиииии!

Так страшно, что сил нет. Сейчас пальцы разомнутся. Больно ли падать? Не то, чтобы высоко. И будь я не беременна, чёрт бы с ним. Но ребёнок! Балда. Идиотка. Тупица. На кой чёрт тебе эта люстра сдалась?

На мой зов прибегает… Не Геля и не Веся. Хотя, они бы не справились. Казанцев собственной персоной возникает из-за угла.

Пару мгновений он смотрит наверх, где я повисла мешком. Люстра качается. А руки слабеют.

— Ой, мамочки, — всхлипываю я.

Он в два шага подбегает и… обнимает за бёдра. Он такой высокий, что мог бы достать с табуретки. И сильный! Но я всё равно не решаюсь расцепить пальцы.

— Я держу! Держу, — он щекой прижимается к моему животу и чуть тянет вниз, — Отпускай! Насчёт три.

Я так и остаюсь с руками, поднятыми кверху, когда он бережно и неторопливо присев, ставит меня на пол.

В глазах страх, а рот не может выдавить ни звука.

— Ты зачем туда полезла? — он видит стремянку, лежащую здесь же.

Я пожимаю плечами, кое-как опустив занемевшие руки:

— Хотела… Люстру вашу протереть.

— Протёрла? — рычит он сквозь зубы.

И развернувшись, уходит туда же, откуда пришёл.

Я всхлипываю и поднимаю стремянку. Тряпка осталась болтаться на люстре. Я решаю оставить её. Но не могу! И потому, вооружившись веником, возвращаюсь назад.

Подпрыгивая и пытаясь сбить на лету тряпку, я опять привлекаю внимание. А он никуда не ушёл! Он стоит в коридоре и смотрит.

— И долго это будет продолжаться? — произносит сурово.

Веник валится из рук.

— Ш-што? — я пугаюсь, увидев его.

— Ты, пока не убьёшься, не успокоишься, верно? — цедит сквозь зубы.

Я виновато кусаю губу:

— Ну, некрасиво же!

Тяжко вздохнув, он хватает стремянку. Ему достаточно подняться на пару ступеней от пола, чтобы до люстры достать. Он снимает тряпку и вручает мне:

— На! Всё?

Я киваю:

— Ик!

Он уносит стремянку обратно:

— И чтобы я больше не видел, понятно? Пока не родишь! А потом можешь хоть…

Он не договаривает. И что я «могу потом», остаётся загадкой.

— Ик! — вновь икаю, держа влажную тряпку, как самую важную ценность. И до сих пор ощущая на бёдрах тепло его рук…