Всё начиналось с измены

Глава 40

Телевизор показывал новости. В местных новостях всегда мелькал этот самый мужчина. Ну, как там его? Казанцев, кажется. И она теперь тоже Казанцева.

«Сука, тварь», — думал он, ковыряя в носу. Вынул то, что сумел наскрести. Поглядел на содержимое носа. Стряхнул на пол кухни. В детстве мать отучала его от этой вредной привычки. Мазала пальцы острым перцем. Да только всё зря!

Мужчина на экране рассказывал о перспективах развития региона. Он теперь в мэрии вроде как. А она? Она где? Говорят, родила.

В первое время он не мог в это поверить. Хотелось увидеть воочию! Он рыскал по соцсетям. Но только все они оказались закрыты наглухо. Ну, ещё бы! Ведь она теперь — важная персона. Наверное, за ней повсюду следуют «люди в чёрном», охранники. «На сраной козе не подъедешь!».

А потом, как-то раз он увидел фотосессию в каком-то семейном журнале. Она, её муж и ребёнок. Правда, кроха ещё, на руках. И этот снимок, этот кусочек чужой жизни, он вырезал, выгладил и держал теперь в тайном месте. Чтобы смотреть иногда.

Он ведь надеялся, верил, что всё будет иначе. Что без него она загнётся! И вернётся, и станет его умолять. А он, возможно снизойдя до неё, так уж и быть, сделает её своей любовницей. По старой памяти будет с ней спать за спиной у законной супруги.

Жестоко, наверное? А она не жестоко поступила с ним? Она не жестока?!

Он вспоминал, как возвращал квартире первоначальный вид. Но это было почти невозможно. Половину пришлось просто выкинуть. Фактически сделать заново ремонт, обновить мебель.

Но кое-что всё же осталось. К примеру, вот это пятно на стене. Пятно от зелёнки. Стол его загораживает, и снаружи не видно. Но если слегка отодвинуть столешницу, то...

Он отодвинул, взглянул на пятно. Потянулся к нему. Но коснуться не смог. Это всё, что осталось от их прежней жизни. Она ушла, оставив на память разруху.

Он думал, надеялся... Нет, он искренне верил, что Ира не сможет родить никогда! Да, он её не расстраивал. И думал, что врачи просто чего-то не видят. А потом, когда сам сумел зачать ребёнка другой, то уверился в этом окончательно. В том, что Ирина бесплодна.

В первое время эта запретная связь на стороне, этот секс, уворованный, он так возбуждал его, так будоражил. Жить двойной жизнью, при его репутации, было нельзя. Он понимал, что рискует! Но риск этот, он вызывал наркотический транс.

А когда всё раскрылось. Когда Ира ушла. Когда Аня приехала в эту квартиру. Всё куда-то ушло. Рассосалось. Как и кайф от наркотика, наверное, тоже рассасывается. И хочется восполнить... Вот только чем? И он стал пробовать новое. Стал изменять. Правда, теперь эти измены имели привкус горечи, и уже не приносили такого удовольствия, как было раньше.

На фоне рождения сына он ощущал себя абсолютно потерянным. Он должен был летать от счастья, разве не так? Глеб Игоревич Гуляев! Его долгожданный наследник. Да только наследовать нечего...

Всё как-то покатилось в тартарары, когда Ира ушла. Совпадение ли? Или закономерность? Он стал проигрывать дело, одно за другим. В итоге его погнали прочь из той конторы, совладельцем которой он практически стал.

Это как карабкаться на вершину олимпа, но, не добравшись всего пару ступеней, быть свергнутым и сброшенным к подножию лестницы. Обратно уже не взберётся!

Он стал детективом-частником. Услуги его стоят дорого. Правда, и дела какие-то комичные, киношные. К примеру, следить за изменником-мужем по просьбе жены. Но, пока платят, он будет следить. Будет делать всё, лишь бы не испортить, помимо репутации, ещё и кредитную историю. Ведь ипотека сама себя не закроет.

Денег нет. Занять не у кого. Аня теперь не работает. Он пытался её уговорить, хотя бы дистанционно уроки давать. Ну, там йога для родивших? Какую-нибудь мутотень с грудничками придумать. Но она изменилась! Сильно изменилась после родов.

От той жизнерадостной Аньки почти ничего не осталось. Этот плач по ночам её вымотал. Эти сопли, какашки и вечное непонимание того, что нужно её ребёнку. Наверное, это обидно, не понимать? Вроде ты мать и обязана.

А он никому и ничего не обязан. Нет, он обязан, конечно! Но не в той степени, как она. И разделять с ней эту её постродовую горячку не планировал. Сейчас сын немного подрос. Но они отдалились.

Так странно, но он не испытывал радости, когда брал его на руки. Как будто чужой! Он даже сделал повторный тест на отцовство. В обход Аньки. Так как Анька обидится его недоверию. Тест оказался положительным.

Ребёнок тянулся к маме, оно и немудрено. Он столько времени с ней проводил. А к отцу не тянулся. И даже плакал иногда, когда Игорь брал его на руки. Это обижало и злило! И он перестал его брать...

«Написать ей?», — чуть покачиваясь на стуле, думал он. И уже в который раз набирал на смартфоне: «Привет, как дела?». И стирал.

Закрыть бы вопрос с ипотекой, и стало бы легче. Возможно, удалось бы эту чёртову квартиру продать? Съехать куда-нибудь. Здесь невозможно жить! Здесь всё напоминает о ней.

И уехать, и начать заново. Где-нибудь в другом месте. Вдруг снова получится стать адвокатом с нуля?

«Тебе уже тридцать пять, не получится», — ставил на место внутренний голос.

«Да пошёл ты!», — он, как всегда, посылал.

У неё-то денег, наверное, куры не клюют? Он следил за её жизнью, как мог. Впитывал по крупицам всё, что удавалось найти.

В тот год, когда сорвалась её свадьба с сыном этого Казанцева, он уверовал в справедливость. Ну, какая она к чёрту «невеста мажора»? Как плевок в его сторону! Точно специально устроила цирк...

А потом. Когда написали о предстоящей свадьбе её, и этого Казанцева. Он вообще потерял покой и сон! Он не мог поверить. Думал, «утка» очередная? Он ведь даже ходил к её матери. Спрашивал! Правда, та натравила на него отчима Иркиного. Он, вместе с Иркиным братом, чуть с лестницы его не спустили. Дикари, одно слово!

Сама Ирина ни разу ему не писала. А он не решался написать ей первым. Вся их переписка закончилась ровно тогда, когда он прочёл статью о ней и об этом мажоре, об их предстоящей свадьбе. И не поверил! Думал, она намеренно разыграла это, чтобы «прополоскать» его фамилию в прессе.

— Как женщина, я не могу не спросить, — произносит вдруг дикторша, — Как поживает ваша супруга?

— Моя супруга сейчас родила, — говорит этот злобный мужик, — Она занимается ребёнком. Но Ирина не из тех, кто будет бездействовать. Так, у неё в планах открыть языковую школу на базе посольства. Производить обмен навыками с другими странами. И обучать детей из неимущих семей.

— О! Это чудесно! — вскидывает брови дикторша. Вот же тупица!

Он продолжает разглагольствовать на разные темы. О том, как ему повезло. Ну, ещё бы! Он всё про него разузнал. Говорят, отсидел. И уже на зоне стал авторитетом. Бандюга, короче! А бывших бандюг не бывает. Отсюда и деньги лопатой гребёт.

«Хоть бы немного отсыпала», — снова думает он. Понимая, как низко и подло звучат эти мысли. Но ведь эти же деньги, они не её? Это его деньги. А Ирке они просто на голову свалились, как выигрыш в лотерею. А она ему задолжала! Да хотя бы за этот повторный ремонт.

Он опять смотрит на пятно от зелёнки. И, сцепив зубы, пишет:

«Привет, дорогая! Как ты? Тебе не кажется, что пора отдавать старые долги?».

Звучит, как угроза. Ну, нет! Так не пойдёт. Этот мужик деловой, да он же его с грязью смешает. Он так и видит, как везут его в багажнике и как затем хоронят заживо на том самом кладбище для «особых персон».

Да уж, тогда весь город трубил об этом! Ирка Кашина стала вдруг всем интересна. Даже к нему приходили журналисты. Предлагали рассказать о ней всё в одной из газет. Жёлтая пресса! Им были нужны грязные подробности.

И он им отсыпал с лихвой. О том, что в детстве она боролась с лишним весом. И как любила есть по ночам. О том, что рожать не хотела, и врала ему долгие годы, а сама при этом таблетки пила от беременности. О том, что бросила его на произвол судьбы, так как «погналась за красивой жизнь».

Так и сказала: «Прости, ухожу! Ты для меня слишком беден». А он старался, из кожи лез, чтобы её содержать. Много ли платят училкам?

О том, как напоследок она изгадила его квартиру, испортила мебель и одежду. Просто из вредности. Характер дурной! И ему ничего не оставалось, как делать заново ремонт. А его жена Анечка, давно любила его, и помогала во всём.

Хотя ремонт он делала сам, Анька вообще палец о палец не ударила. Да она и сейчас не особо старается. Хозяйка из неё никакая!

Вся эта «правда», конечно, была наполовину враньём. И ещё поэтому ему теперь стыдно писать Ирке. Даже банальное «Как дела?» звучит фальшиво. Да и случайность ли, что его пинком под зад шуганули из конторы? Не муженёк ли её постарался?

«Будь ты проклята», — повторяет он мысленно. И всякий раз вспоминает её слова в его адрес, сказанные ещё до всего: «Я тебя трижды прокляла, так что молись...».

— Сука, грязная, жирная сука, — мычит себе под нос. Опять суёт палец в ноздрю. Только, даже там пусто!

И безвольно, беззвучно скулит. Так как Аньку не любит. А она там, с его сыном. И он обещал, что посидит с ним, пока она сходит к подруге.

— Игорь! — кричит из зала.

Он зажимает уши ладонями.

«Нет, не хочу, не могу», — говорит про себя.

Но она настигает его на кухне. Встаёт в проёме кухонной двери. В одном из своих многочисленных топов. Правда, теперь её тело, раньше созданное для подобной одежды, утратило прежний рельеф.

Она считает, что это нормально, вот так выглядеть. Ходить в заляпанном топе, в штанах с катышками на заднице. Волосы не подкрашивать, чтобы корни уже отрасли, демонстрируя всем, что она не блондинка.

«А вот Ирка была настоящей блондинкой», — досадливо думает он.

Да и вообще! В сексе Анька не очень. Много ему не даёт. А в последнее время он и не просит. Не хочется. Дрочит в ванной. Иногда снимает кого-нибудь. Только чтобы снимать, тоже деньги нужны.

— Долго звать тебя? Я выхожу уже!

— Ну, а что? Я же тут? Куда я денусь с подводной лодки? — вздыхает он.

Она накидывает рубашку прямо поверх топа. Эта привычка ходить в домашнем по улице раньше его умиляла. Ведь Анечка, что ни надень, смотрелась как кукла. А теперь бесит! Теперь его многое бесит из того, что раньше нравилось.

— В общем, покормишь его! Я там инструкцию оставила. Я недолго, — бросает она.

Подбежав, целует его в небритую щёку.

— Колючий какой! Ёж мой! — ворошит его волосы.

— Мммм, Ань! Ну, не надо! — конфузится он, как ребёнок.

И, стоит ей выйти, опять суёт палец в ноздрю.

«Кризис среднего возраста, видимо», — думает он.

И встаёт. Надо к сыну.