Злой дьявол

ГЛАВА 45

ЖИТЬ

Катриона

Я проглатываю боль в горле, ту, что поселилась там на дни теперь, на месяцы, если быть до конца честной, и запихиваю рубашку в спортивную сумку. Время пришло. Я больше не могу откладывать. Я должна сказать ему.

Маттео у стола с телефоном в одной руке и ключом от комнаты в другой, уже наполовину собран. Он в секунде от того, чтобы вызвать самолет, проложить маршрут и сделать следующую невозможную вещь простой.

Жизнь, вместе, в Манхэттене. Но между нами ничего никогда не бывает просто.

— Подожди. — Я выдавливаю слово, сквозь боль.

Он останавливается, большой палец зависает над экраном.

— Кэт, чем скорее мы поднимемся в воздух…

— Подожди. — Мой голос тверже, чем я себя чувствую. Я встаю между ним и дверью, между нами и жизнью, которая движется дальше без нее. Но я знаю, что нет будущего, в котором она не существует. Я слишком долго скрывала ее.

На одно сердцебиение мы просто дышим. Затем его рука тянется к моей, притягивая меня к себе на колени. Я сажусь на него верхом, и кривая усмешка приподнимает уголки его рта. Дождь покрывает окно, как статика. Затем, сделав глубокий вдох, я скольжу пальцами к первой пуговице рубашки.

Его глаза вспыхивают, красивая смесь жара, рефлекса и памяти, и эта улыбка становится порочной, будто он не может иначе.

— Сейчас? Ты хочешь, чтобы я…

Я уже чувствую, как он твердеет между моими ногами, и с этим приходит шепот жара. Часть меня хочет поддаться желанию, разворачивающемуся между нами, но это купило бы мне еще час, может, два. Это путь труса, а я уже жила этой жизнью годами. Это правда, которую я больше не могу держать похороненной.

— Дело не в этом. — Я осторожно улыбаюсь ему, прежде чем расстегнуть вторую пуговицу, затем третью. Моя рубашка распахивается, обнажая мою грудь. — Дай мне свою руку.

Он подчиняется, все еще сбитый с толку, и все еще немного потерянный от мышечной памяти. Я беру его ладонь и прижимаю ее плашмя к своей коже, прямо над сердцем, поверх чернил, хранящих самый драгоценный секрет.

— Прочитай, — шепчу я.

Его взгляд опускается. Цветок апельсина набит там, где всегда, маленькая надпись спрятана среди лепестков. Его горло работает один раз.

— Ливия. — Он шепчет это, как обещание.

Я киваю.

— Я хотела, чтобы она жила, Маттео, так чертовски сильно. Я хотела, чтобы она была частью меня и, самое главное, частью тебя. — Рыдание поднимается по горлу, но каким-то образом мне удается его сдержать. — Я была так зла на тебя за то, что ты ушел, за то, что бросил нас, но я не смогла... у меня никогда не было аборта.

Комната, кажется, наклоняется. Его ладонь дрожит на моей грудине, но он не отстраняется. Я нахожу крошечную застежку на затылке и выдвигаю вперед золотой медальон, тот, что всегда прячу под рубашкой, который никогда не снимаю и который он никогда не просил открыть. Мои большие пальцы беспокоят шарнир, пока он наконец не поддается.

Я не помню, когда открывала его в последний раз.

Две крошечные фотографии смотрят на меня под тусклым светом мотеля. Слева маленькая девочка стоит у каменной стены с волосами цвета медной нити и глазами, которые не могут решиться между морем и небом. Справа — загорелый мальчик и девушка с песком в волосах, смеющиеся в сицилийское лето, будто прилив никогда не сможет их коснуться.

Его глаза так широки и все, что я вижу, — это море и небо.

— Все это время... — Его слова обрываются. — Dio, я хотел спросить тебя о медальоне бесчисленное количество раз, но я…

— Прости, — шепчу я, перебивая его, и слова кажутся недостаточно большими для тех лет, которые им предстоит преодолеть. — Ливии три года. Она живет с моей троюродной тетей Норин недалеко от Белфаста. Я спрятала ее, потому что такие мужчины, как Тирнан и мой отец, используют детей как валюту. Никто не знает о ней, кроме Шорши в Лондоне. Она лучшая подруга Норин. Мне нужно было защитить ее. Я думала, что если буду достаточно сильно ненавидеть тебя, забуду о тебе, о нас, то она сможет быть просто... обычной.

Его пальцы сжимаются, осторожно и благоговейно, вокруг медальона, будто это птица, которая может вспорхнуть. Он не говорит ни слова, проводя пальцем по ее щекам, затем по ее волосам. Вся краска сходит с его лица, затем приливает обратно волной. Его глаза блестят, зеленый цвет стал влажным, и он сжимает зубы, сдерживая сломанный звук, который все равно вырывается.

— Когда Тирнан пришел к Папе с твоим именем и ценой, я сказала себе, что смогу это сделать, что уложить тебя в землю навсегда защитит ее. Я пыталась представить убийство как милосердие. — Я переплетаю свои пальцы поверх его, обводя большим пальцем крошечное фото нас. — Но я не смогла. Потому что не только ее я не могла потерять. Я не могла стереть тебя так же, как не могла стереть девушку, которая любила тебя.

Он ничего не говорит, только выпускает дрожащий выдох, глаза все еще прикованы к моим.

— Я поместила твое имя туда, где его нельзя будет использовать против нее, — выдавливаю я. — На бумаге. В колыбельных. В историях о мальчике, который чинил скутеры и воровал лимоны. Я должна была сказать тебе. Я хотела, так много раз, но каждый раз, когда я это представляла, я представляла за этим пистолет.

Он закрывает глаза, челюсть дрожит, и прижимается лбом к руке, все еще лежащей на моей груди, будто может успокоиться на биении под ней. Когда он снова смотрит на меня, он разрушен и прекрасен и кажется более настоящим, чем я когда-либо его видела.

— Она жива, — шепчет он, будто проверяет слова на трещины.

— Она жива. — Мой смех — это рыдание. — Она считает по-итальянски. Она ненавидит зеленые оливки и любит лимонад.

Смех вырывается из него на выдохе, который наполовину молитва, наполовину извинение.

— Она думает, что я ее тетя, пока что. — Я выдыхаю последний секрет и наконец-то свободна.

— Она не знает...

Я качаю головой, вина и смущение борются внутри меня.

— Если бы она знала, что я ее мать, как бы я объяснила, почему не могу быть с ней? — Мое горло снова сжимается, годы боли нахлынывают, как прорвавшаяся плотина.

Он успокаивающе шикает, целуя меня в лоб.

— Ты поступила правильно, Кэт.

— Я больше не хочу ей лгать. Я хочу рассказать ей все.

Его большой палец обводит лепестки, затем изгиб маленького имени, будто он может запомнить его через мою кожу.

— Я тоже. — Затем добавляет: — Если ты позволишь.

Я сжимаю его руку, кивая, затем целую его в губы целомудренным поцелуем. Я чувствую себя легче, чем когда-либо.

— Я пропустил все ее первые шаги, — выдавливает он после долгой паузы. — Ее первое слово. Ее первый шаг. Первый раз, когда она произнесла твое имя. — Он тяжело сглатывает.

— Я тоже пропустила некоторые. — Грусть накрывает меня. Тетя Норин делала все возможное, чтобы присылать фотографии и видео, но иногда проходили месяцы, прежде чем я могла их навестить.

— Это моя вина, что мы все пропустили. Я знаю это. Я ушел, чтобы защитить вас обеих, и ты поступила правильно, защищая ее от нашего мира. Но, Кэт... Dio. Я должен был, я так чертовски жалею, что меня там не было.

— Я знаю. Я тоже жалею, что тебя там не было. Нас обоих. Вместе. — Мои слезы размывают фотографии, пока они не становятся размытыми красивыми летними тонами. Девушка, лето, дочь, и то, кем мы все еще можем стать. — Если ты ненавидишь меня за то, что я лгала тебе…

Он качает головой, резко и немедленно.

— Нет. Абсолютно нет. — Его голос ломается, затем выравнивается. — Я злюсь на мир, который заставил нас делать то, что мы сделали. Не на тебя. — Он снова смотрит на медальон, разбитая улыбка расползается шире. — Ливия. — Он пробует на вкус. — Наша маленькая девочка.

Наша маленькая девочка. Слова ложатся как благословение. Наконец, после всех этих лет, все это реально.

Он проводит основанием ладони по глазам, затем поднимает медальон на цепочке и целует край, осторожно, как стекло. Когда он наконец говорит, его голос хриплый.

— Где она?

— Графство Даун. Это дорожка без названия и коттедж с синими ставнями. Я отведу тебя.

— Не отведешь. — Его ладонь ложится на мою щеку, большой палец ловит слезу. — Мы пойдем вместе.

Я киваю, потому что нет мира, в котором я этого не сделаю. Облегчение — это физическая вещь, все мое тело становится легче от войны, которую я несла одна так долго.

Мы наконец можем стать семьей. Настоящей. Не той, что сходила за мою. Я не смею надеяться на это, боясь, что это каким-то образом ускользнет от меня.

Маттео притягивает меня к себе, не с голодом, но с чем-то лучшим. Он прижимается ртом к моей линии роста волос, к моему виску, к уголку моего рта. Его поцелуи нежные, благодарные, ошеломленые.

— Спасибо, — шепчет он в мою кожу. — За то, что защитила Ливию. За то, что сохранила часть меня живой, когда я этого не заслуживал.

Я прижимаюсь к нему, пока дрожь не прекращается, наслаждаясь его силой, его надежностью. Ад, через который я прошла, наконец-то закончился. Когда я могу сделать вдох без дрожи, я беру его телефон со стола и протягиваю ему.

— Вызови самолет. — Мой голос теперь твердый. — Но измени пункт назначения.

Он улыбается сквозь разруху последних пяти минут, мягко и яростно одновременно.

— Графство Даун.

— Графство Даун, — вторю я и застегиваю рубашку обратно поверх цветка, имени и медальона, не чтобы спрятать их, никогда больше, а чтобы нести их туда, где им место, пока мы идем искать нашу дочь. Вместе.