Безмолвные клятвы (ЛП)

Глава 27. Маттео

Я не мог перестать касаться жены. Даже сейчас, спустя несколько часов после её признания, ладонь сама находила путь к пока ещё плоскому животу, когда мы лежали в постели. Белла свернулась у меня на груди; дыхание ровное, но она не спала — я понимал это по тому, как пальцы рассеянно выводили узоры на моей коже, по лёгкому напряжению в плечах, говорившему о том, как скачут её мысли.

Ребёнок. Эта мысль снова взбодрила, как физический толчок: ужас и радость. Я расправил ладонь шире на животе, словно уже мог почувствовать крошечную жизнь, которую мы создали. Шесть недель. С нашей брачной ночи. С тех пор, как всё изменилось.

Всплыли воспоминания о другой беременности — София, едва ли семнадцатилетняя и досмерти перепуганная, когда пришла ко мне. Обстоятельства зачатия Бьянки остались тёмным пятнои в моей памяти, но с того момента, как я согласился жениться на Софии, признать ребёнка своим, ничто не имело значения. Кровь, ДНК, шёпот за спиной — всё это меркло перед яростной любовью, охватившей сердце, когда я впервые взял дочь на руки.

Я помнил каждую деталь того дня: тяжесть крошечного тельца в руках, то, как пальчики обхватили мои с удивительной силой, то, как она перестала плакать, стоило мне её прижать. София была слишком накачана лекарствами, чтобы держать её, но я стоял на страже у той больничной люльки три дня подряд, бросая вызов любому, кто посмел бы усомниться в моих правах на это совершенное создание, ставшее всем моим миром.

Теперь, семнадцать лет спустя, мне предстояло пережить это снова. Но на этот раз с женщиной, которую я по-настоящему люблю, в браке, построенном на выборе, а не на обязательствах. В этот раз всё иначе.

Если только...

Непрошеные мрачные мысли прокрались в сознание. Голос Джузеппе эхом отдался в голове: «Дети — это слабость, мальчик. То, что враги используют против тебя». Я помнил, как наблюдал за ним, расхаживающим по больничному коридору, когда родилась Бьянка, холодный расчёт, когда он изучал её черты, выискивая то, что я отказывался видеть.

Рука инстинктивно сжалась вокруг Беллы. Нет. Этот ребёнок никогда не узнает страха, манипуляций. Этот малыш родится в любви, под защитой, в семье, которая выбирает друг друга каждый день.

И всё же... образ беременной и уязвимой Беллы поселил холод внутри. Беременная донна — главная мишень, способ надавить на дона, поставить даже самого могущественного на колени. Нужно усилить охрану, возможно, ускорить подготовку виллы в Тоскане. Где-то в безопасности, вдали от нью-йоркской политики и вендетт.

— Она будет счастлива, — пробормотал я у виска Беллы, вдыхая её знакомый аромат. — Как только пройдёт шок.

— Думаешь? — Белла повернулась, чтобы посмотреть на меня и даже в тусклом свете перехватило дыхание. Тёмные волосы рассыпались по моей груди, словно чернила, а глаза художника изучали лицо с привычной проницательностью. — Всё слишком резко изменилось. Весь её мир перевернулся за семь недель. А теперь...

— А теперь это что-то хорошее. — Ладонь снова собственнически легла на её живот, надеясь, что каким-то образом наш ребёнок почувствует, как сильно я его уже люблю. Эмоции застали меня врасплох — эта яростная потребность защищать, эта ошеломляющая необходимость уберечь их обоих. — Что-то, что принадлежит только нам.

Белла накрыла мою ладонь своей, и в лунном свете сверкнули обручальные кольца. От этого простого жеста сжалось сердце.

— Мне страшно, — тихо призналась она. — Не из-за ребёнка, а из-за того, что придётся привести его в этот мир. В наш мир.

Я понимал этот страх, потому что разделял его. Наш мир построен на насилии и мести, где беременная донна становится главной мишенью. Мысль о том, что кто-то может использовать ребёнка — любого из моих детей — как рычаг давления, пробуждала во мне нечто тёмное и смертоносное. Придётся быть осторожным, найти баланс между защитой и удушающей опекой. Белла слишком сильна и независима, чтобы сидеть взаперти в позолоченной клетке.

Я видел, что эта жизнь делает с детьми, как она превращает их в нечто жёсткое и холодное. Но Бьянка каким-то образом избежала такой участи — сердце её осталось открытым и любящим, несмотря ни на что. Возможно, потому что у неё было то, чего не было у меня: отец, который выбрал её, любил без условий и ожиданий.

Но страх всё равно терзал меня. Не из-за предательств или крови — эти сомнения умерли в тот день, когда я назвал Бьянку своей, — а из-за того, каким отцом я смогу стать. Тяжесть наследия давила на плечи.

Каждое решение с тех пор, как я возглавил империю ДеЛука, было просчитанным, взвешенным с учётом последствий. Но это? Крошечная жизнь, созданная с Беллой? Не было никакого расчёта в том, как бешено колотилось сердце при одной мысли об этом. О крошечных пальчиках, первых шагах и шансе сделать всё иначе на этот раз.

С Бьянкой я сам был едва ли не мальчишкой, брошенным в обстоятельства, которые не мог контролировать. Я совершал ошибки — иногда был слишком заботливым, иногда слишком отстранённым, постоянно в ужасе от мысли, что стану тем чудовищем, которое воспитало меня. Но любовь дочери, её непоколебимое доверие, даже когда я этого не заслуживал, каким-то образом сделали меня лучше. Заставили хотеть стать лучше.

Теперь у меня есть второй шанс. Ребёнок, созданный в любви, а не в обязательстве. Но старые страхи шептали голосом Джузеппе: Может ли такой человек, как я, с кровью на руках и тьмой в душе, действительно стать тем отцом, которого заслуживает этот малыш? Смогу ли я защитить его от жестокости нашего мира, не став тем, чего сам боюсь?

Я плотнее прижал ладонь к животу Беллы, пытаясь одним прикосновением передать, как сильно уже люблю это дитя. Как умру, прежде чем позволю кому-то причинить ему вред. Как проведу каждый день, убеждаясь, что он знает: его любят, ждут, выбрали — всё то, чего не было в моём детстве.

Моё собственное прошлое становилось призраком: «уроки» Джузеппе о власти и контроле, тяжесть ожиданий любого намёка на слабость. Я никогда не был для него сыном, только наследником, которого нужно вылепить. Но Бьянка изменила всё. Взяв её на руки в первый раз, я наконец понял, каким должен быть отец. Какая на ощупь любовь без условий.

Этот малыш никогда не узнает этого страха. Никогда не усомнится в собственной ценности или месте в нашей семье. Я позабочусь о том, чтобы он рос в окружении искусства, любви и возможностей — как его мать. Он унаследует моё имя, мою защиту, но не мои грехи. Не отцовское наследие боли.

— О чём ты думаешь? — тихо спросила она, пальцами очерчивая шрам на моей груди. — Ты где-то витаешь.

— Просто думаю о безопасности. — Я поцеловал её в волосы. — И о том, как много изменилось с рождения Бьянки.

— Расскажи мне. — Её просьба была мягкой, полной понимания. — Каково это было стать отцом тогда?

Воспоминания нахлынули — и не все они были мрачными.

— Я был в ужасе, — признался я. — Не потому, что девочка не была мне родной, а потому что внезапно появилось крошечное совершенное существо, которое полностью от меня зависело. От того, кто умел лишь разрушать.

— Но вместо этого ты научился защищать.

— Она научила меня. — Голос огрубел от эмоций. — В ту первую ночь в больнице, когда она обхватила мой палец всей своей ладошкой... Я понял, что сожгу этот мир дотла, лишь бы уберечь её.

Белла на мгновение затихла, осмысливая услышанное. Затем:

— Ты хочешь, чтобы это был мальчик? — В вопросе прозвучала нотка неуверенности, от которой защемило сердце. — Чтобы продолжить род ДеЛука?

— Нет. — Твёрдость ответа удивила нас обоих. Правда заключалась в том, что мысль о сыне пугала меня так, как я не мог выразить словами. Увижу ли я черты Джузеппе в его лице? Узнаю ли в себе голос отца, пытаясь отчитать ребёнка? — То есть, я буду любить этого малыша в любом случае, но... — Я обхватил ладонями её лицо, желая, чтобы она поняла. — Я бы хотел ещё одну дочь. С твоими глазами и рьяным сердцем.

Её смех прозвучал сквозь слёзы.

— Великий Маттео ДеЛука, поставленный на колени дочерьми?

— С удовольствием. — Я нежно поцеловал её, ощущая вкус соли от слёз, которые она пыталась скрыть. Две дочери, которых можно любить, защищать, наблюдать, как они превращаются в сильных женщин, знающих себе цену, — это было именно то, в чём я нуждался, сам того не ведая. Всё то, в чём ошибался Джузеппе. — Хотя, если всё же будет мальчик... — Я заколебался, внезапно занервничав. — Я бы хотел назвать его Джованни. Твой отец был лучшим из людей, которых я знал. — Голос дрогнул, когда всплыли воспоминания о лучшем друге. Обо всех тех моментах, когда он показывал мне, каким должен быть настоящий отец, как безусловно любил дочь, поддерживал её мечты, выбирал краски вместо оружия. Всё то, чем не был Джузеппе. — Ему бы очень понравилось быть дедушкой.

— Он бы избаловал их до невозможности, — прошептала она и я почувствовал её слёзы на своей груди. — Водил бы по художественным музеям, учил стрелять...

— Точно так же, как делал это с тобой. — Я прижал её крепче, пока она плакала, понимая эту смесь радости и горя. Мысли унеслись к Джованни, к тому, как бы он воспринял сегодняшнюю новость. Он был бы вне себя от счастья, вероятно, уже планируя, как переделать мою комнату охраны в художественную студию для внука.

— Он знал, знаешь ли. — Я поймал себя на этих словах, погружённый в воспоминания о лучшем друге. — Что, возможно, появится ребёнок.

Она замерла в моих объятиях.

— Что ты имеешь в виду?

— В тот последний вечер, когда мы курили сигары, прежде чем всё пошло прахом... он говорил о внуках. — Воспоминание было всё ещё свежим, всё ещё болезненным. — Сказал, что надеется: когда придёт время, наши семьи объединит любовь, а не договорённость. Что любое твоё дитя станет... — Голос сорвался. — Станет чем-то светлым в этом тёмном мире.

— Ты никогда мне этого не рассказывал, — прошептала она, цепляясь за меня.

— Я ещё так многого тебе не рассказал. Столько всего, чем хочу поделиться...

Стук прервал то, в чём я мог бы ещё признаться.

— Папа? — Голос Бьянки донёсся из-за двери, напряжение было очевидным даже сквозь преграду. — Вы нужны Антонио. Оба.

Мы оделись быстро: годы полуночных тревог отточили этот процесс до автоматизма. Я следил взглядом за Беллой, пока она натягивала один из моих свитеров поверх шёлковой ночной сорочки. Вид её, тонущей в моей одежде, с волосами, рассыпавшимися по плечам, отозвался болью в груди. Даже в таком виде — или, может быть, особенно в таком — она была самым прекрасным созданием, которое я когда-либо видел.

Мы нашли Бьянку и Антонио в комнате охраны, освещённой лишь синим свечением множества мониторов. Технологическое сердце нашей системы гудело с тихой эффективностью — десятки экранов показывали каждый уголок нашей территории. Многоквартирный дом Елены занимал весь основной дисплей.

— Что случилось? — потребовала ответа Белла, мгновенно насторожившись. Её ладонь нашла мою в полумраке.

— Энтони Калабрезе нанёс ей визит, — доложил Антонио, его обветренное лицо освещалось экранами. Галстук был ослаблен, рукава закатаны — признаки того, что он следил здесь часами. — Принёс цветы, извинился за действия дяди. Пригласил её на ужин.

— И? — Я внимательно изучал запись, замечая, как язык тела Елены меняется от враждебного к заинтересованному. Годы изучения людей помогают мне различать каждый признак, каждое микровыражение.

— Она сказала «да», — в голосе Бьянки звучала тревога. Сидя на краю стола и сосредоточенно нахмурив брови, она была настолько похожа на меня, что становилось больно. — Папа, мы не можем позволить...

— Мы не можем останавливать её, — мягко вмешалась Белла. — Елена взрослый человек и после того, что сделал Джонни... ей необходимо снова почувствовать контроль над собственной жизнью.

— Но мы можем защитить её, — добавил я, заметив, как обе женщины слегка расслабились. Ладонь бессознательно нашла живот Беллы, нуждаясь в прикосновении к нашему ребёнку. К нашему будущему. — Антонио, установи круглосуточное наблюдение за Энтони Калабрезе. Я хочу знать всё: передвижения, контакты, настоящее положение в семье.

— Уже в процессе, Босс, — Антонио вывел на экраны данные о недавней активности объекта. — Похоже, он искренне не согласен с методами «старой школы» деда. Продвигает легальные бизнес-проекты, модернизацию.

— Он может выдавать себя за кого угодно. — Я притянул Беллу ближе, вспоминая Софию. То, как она играла с нами всеми. Тяжесть того обмана всё ещё преследовала меня, вынуждая бояться повторения истории.

Бьянка заметила защитный жест — проницательная, как всегда. Глаза сузились, переводя взгляд с меня на жену, прежде чем остановиться на руке, покоящейся на животе Беллы. В свете мониторов я увидел тот момент, когда понимание отразилось на её лице — моя девочка всегда была слишком догадливой, к счастью.

— Вы мне что-то не договариваете, — внезапно произнесла она, выпрямляясь во весь рост. В шёлковой пижаме, с небрежным хвостом, она выглядела моложе своих семнадцати лет, но эти глаза — такие же цепкие, как мои, — не упускали ничего. В голосе звучала смесь надежды и неуверенности, от которой защемило в груди. — Что происходит?

Я встретился взглядом с Беллой, видя в нём отражение собственной радости и волнения. Не так мы планировали рассказать дочери, но когда в наших жизнях хоть что-то шло по плану? Я вспомнил, как впервые взял Бьянку на руки, обещая беречь её сердце. Теперь оставалось молиться, чтобы в этом сердце нашлось место для ещё одного человечка.

— Бьянка, — мягко спросил я, — как ты отнесёшься к тому, чтобы стать старшей сестрой?

Она замерла, осмысливая слова. Какое-то мгновение никто не дышал. Даже Антонио, обычно невозмутимый, выглядел ошеломлённо. Я наблюдал, как эмоции сменяют друг друга на лице дочери: шок, изумление и что-то ещё, от чего перехватило горло. Что-то, похожее на чистую радость.

Затем Бьянка бросилась к нам, заключая обоих в невероятно крепкие объятия, заставляя сердце сжаться. Потому что это — именно то, чего я всегда хотел. То, чего, как я думал, у меня никогда не будет. Семья, созданная выбором и любовью, которая становится сильнее с каждым испытанием.

— Ребёнок, — выдыхает она мне в грудь и я слышу слёзы в её голосе. Радость исходит от неё, словно свет. — Реально?

— Шесть недель, — подтверждает Белла, её голос тоже полон эмоций. — Я узнала сегодня утром.

Я смотрел, как рука дочери ложится поверх моей на животе Беллы: много любви и защиты уже окружает эту новую жизнь. Это зрелище едва не лишает меня самообладания. Какая бы тьма ни таилась в прошлом, какие бы грехи ни пятнали душу, должно быть, я сделал в жизни что-то хорошее, чтобы заслужить всё это.

Это моё искупление — не в крови, насилии или власти, а в любви. В том, как Бьянка смотрит на Беллу с чистой сестринской нежностью, в том, как они обе прижимаются к моим объятиям, словно зная, что здесь они в безопасности. В крошечной жизни, растущей под нашими соединёнными ладонями, уже такой любимой, желанной, защищённой.

Это моё наследие. Не империя ДеЛука, не жестокость Джузеппе, а это. Эта любовь. Эта семья. Этот выбор, который мы делаем каждый день: быть лучше, любить сильнее, защищать то, что важнее всего.

— Как раз вовремя, — заметил Антонио с лёгкой улыбкой. — Вилла в Тоскане готова. Несколько недель подальше отсюда пойдут вам всем на пользу.

Я бросил на капо косой взгляд за то, что он испортил сюрприз, но радость на лицах обеих женщин того стоила. И всё же, прижимая семью к себе, я ловлю движение на экранах безопасности — машина Энтони Калабрезе отъезжает от дома Елены. Напоминание о том, что опасность никогда по-настоящему не покидает наш мир.

Но сейчас, в этот момент, я позволяю себе чувствовать только благодарность. За яростную дочь, которая так безоговорочно любит. За храбрую жену, которая носит наше будущее под сердцем. За эту новую жизнь, которую мы создали вместе.

Что бы ни случилось дальше, мы выстоим, как единое целое.

Как семья.