Безмолвные клятвы (ЛП)

Глава 4. Маттео

Рассвет застал меня в личном спортзале, где я бил тяжёлый мешок точными, жестокими ударами. Каждый удар отдавался эхом в пустом зале, вторя ритму обвинений в моей голове. Чудовище. Хищник. Предатель.

Пот стекает по моей обнажённой груди, пока я выплескиваю ярость, которая накопилась с тех пор, как Изабелла покинула кабинет. Её прошёптанное «да» преследует меня, наряду с выражением поражения в её глазах — словно я лично погасил в ней какой-то жизненно важный свет.

Мешок выдерживает очередную серию комбинаций. Левый хук. Правый кросс. Апперкот. Каждый удар отдаётся волнами по моим обмотанным бинтами рукам, но боль никак не охлаждает мой разум. Я годами защищал её, издалека наблюдая, как она расцветает в художницу, не давая темноте нашего мира коснуться её невинной души.

Теперь я стал именно тем, от чего ей нужна защита.

Ирония была бы забавной, если бы не была такой чертовски трагичной.

Кровь просачивается сквозь бинты — я снова разбил костяшки. Хорошо. С физической болью легче справляться, чем с воспоминанием о лице Изабеллы после новости о браке. Чем с тем, как она смотрела на меня, словно я монстр.

Она не ошиблась.

Дверь в спортзал открылась, и вошёл Антонио с планшетом в руке. В свои пятьдесят пять мой консильери двигается с той же смертоносной грацией, что и тогда, когда я принял бразды правления семьёй пятнадцать лет назад. Его серебристые волосы и внешность дедули маскируют один из самых острых тактических умов в Нью-Йорке.

— Босс, у нас новости.

Я наношу последний удар, от которого мешок сильно раскачивается на цепи.

— Докладывай, — приказываю я, разматывая руки. Белая марля окрашена в пурпурный — подходящая метафора для того, что я собираюсь сделать с жизнью Изабеллы.

— Семья Калабрезе недовольна помолвкой. Джонни посылает угрозы, — Антонио проводит пальцем по планшету. — Мы усилили охрану вокруг квартиры и студии мисс Руссо. Отец Романо назначен для обеих церемоний — похорон и свадьбы. И... — Он колеблется.

— Что?

— Мать мисс Руссо у главных ворот. Она... довольно настойчиво хочет вас видеть.

— Вот чёрт, уже? — Я выругался по-итальянски. Конечно, Шер явилась сразу, вероятно, чтобы договориться о своей доле в этой сделке. — Отправь её в мой кабинет. Сначала я приму душ.

Тридцать минут спустя я шёл в одном из своих фирменных чёрных костюмов; волосы всё ещё влажные, когда я вхожу в кабинет и вижу Шер Руссо, расхаживающую по периметру на дизайнерских каблуках. В сорок пять лет она по-прежнему ошеломляюще красива: гладкие светлые волосы и элегантные черты.

Но если красота Изабеллы естественна, бессознательна, то красота её матери — это оружие, тщательно отточенное и приведённое в действие. У них одна и та же бледная кожа и тонкие черты, но в Шер есть жёсткость, которую Изабелла пока не постигла. Пока.

— Как ты посмел? — шипит она, резко оборачиваясь ко мне, её лицо — идеальная маска материнского гнева. — Мой муж ещё даже не остыл в могиле, а ты уже принуждаешь мою дочь к браку?

— Сядь, Шер, — говорю я холодно, мне уже осточертели её закидоны. — Мы оба знаем, что ты здесь не из-за материнской заботы.

Маска резко спадает, когда она садится, элегантно скрестив ноги. Даже в трауре она идеально уложена, ни один платиновый волос не выбился из причёски. Её чёрное платье от Шанель, вероятно, стоит больше, чем большинство людей зарабатывают за месяц.

— Хорошо. Давай обсудим цифры.

— Твоё содержание продолжится. Целевой фонд Изабеллы остаётся нетронутым, — Я сажусь за стол, уже устав от разговора. — Это не подлежит обсуждению.

— А моё положение в обществе?

Какое же она, черт возьми, чудовище. Вместо того чтобы волноваться о благополучии дочери, она озабочена тем, пригласят ли её на следующий светский бал.

— Будет обеспечено браком твоей дочери со мной, — Мой тон становится опасным. — Но запомни вот что, Шер: если ты сделаешь что-нибудь, что расстроить Изабеллу в этот непростой период — и твоё содержание, и твой статус исчезнут. Навсегда.

Угроза не осталась незамеченной. Она встаёт, разглаживая своё дизайнерское платье. Её взгляд скользит к отвернутой фотографии на моём столе и губы искривляются в понимающей улыбке.

— Твой отец Джузеппе всегда умел справляться с деликатными ситуациями, — говорит она с расчётливой небрежностью. — Особенно, что касались молодых девушек.

Что-то мрачное пронеслось по моему лицу, прежде чем я успел это скрыть.

— Мой отец не имеет отношения к этому разговору.

— Разве? — Улыбка Шер расширяется. — Он был так... заинтересован в твоём браке с Софией, — Пауза. — Просто помни, Маттео: она не София. Ваша первая жена, да покоится она с миром, была идеальной донной ДеЛука. Какая трагическая потеря.

Это имя резко бьет прямо в грудь. Рука сжимается на столе, дерево скрипит под моей хваткой.

— Убирайся.

Как только она уходит, я остаюсь за столом, мои руки трясутся от усилий, чтобы что-нибудь не сломать. София. Даже спустя десять лет это имя колит моё сердце. Шер прекрасно знает, что делает, упоминая её. Пытается спровоцировать меня, заставить усомниться в себе. Заставить меня вспомнить, что происходит с женщинами, которых я пытаюсь защитить.

Я заставляю себя дышать, отгоняя воспоминания об изумрудах в крови и разбитых клятвах. Изабелла — не София. Она сильнее, яростнее, живая. Но страх всё равно царапает моё нутро — страх, что история повторится, что я также чудовищно подведу и её.

Чувствуя потребность в успокоении, я открываю систему видеонаблюдения на ноутбуке. Изабелла в своей студии, вероятно, ищет убежище в искусстве. Она выглядит совсем крошечной, окружённая холстами, но в каждом мазке видна решимость, пока она работает над тем, что, похоже, является новой картиной. Цвета темнее её обычной палитры — сплошной чёрный и глубокий синий, острые мазки там, где обычно она ставит мягкие линии. Она переживает травму единственным известным ей способом.

Моя грудь сжимается, когда я наблюдаю за ней. Даже через зернистую запись я вижу напряжение в её плечах, то, как она атакует холст, словно он лично её обидел. На ней одна из её больших, старых рубашек для рисования, тёмные волосы небрежно собраны на макушке и она совершенно не подозревает, насколько прекрасна.

И насколько беззащитна.

Мой телефон вибрирует, сообщение от Кармина.

”Собрание сегодня вечером. Другие семьи хотят гарантий передачи власти.”

Ещё один сигнал, на этот раз от моего начальника службы безопасности.

“Джонни Калабрезе замечен возле здания студии мисс Руссо.”

Последний сигнал, от неизвестного номера.

”Ты не сможешь защитить её, как и не смог защитить Софию.”

Экран ноутбука трескается под моей хваткой, паутина трещин расходится от места, куда слишком сильно давят мои пальцы. Ярость и страх борются в груди, затрудняя дыхание. Они нападают на нас со всех сторон: семья Калабрезе, другие доны и кто бы ни послал это анонимное сообщение.

А Изабелла сидит в своей студии, рисует темноту, совершенно не подозревая о том, сколько теней собирается вокруг неё.

Я беру телефон, вынуждая голос оставаться твёрдым.

— Антонио, отправь машину за Изабеллой. Немедленно доставь её в поместье, — Пауза, я вспоминаю о Джонни поблизости. — И если Джонни Калабрезе подойдёт к ней ближе чем на пятнадцать метров, убей его.

Мои ноги непроизвольно несут меня к личному сейфу. Комбинация — мышечная память: день рождения Софии, потому что я, очевидно, мазохист.

Внутри, рядом со стопками наличности и важными документами, лежит маленькая бархатная коробочка. Даже спустя десятилетие я всё ещё не могу спокойно прикоснуться к ней.

Кольцо принадлежало моей бабушке — безупречный изумруд, окружённый бриллиантами. Символ власти ДеЛука, передаваемый из поколения в поколение. Я когда-то подарил его Софии, с восторогом наблбдая, как загорелись её глаза, когда я надел его ей на палец. Те же самые глаза были пустыми и безжизненными, когда нашли её тело, а её кровь окрасила камень в более тёмный оттенок зелёного.

Я почистил и переделал его, но иногда клянусь, что всё ещё вижу эти пятна. Всё ещё чувствую липкое тепло крови, как когда держал её сломленное тело. Изумруд отблескивает на меня, невинный, как змей в саду.

Принесёт ли он проклятие на палец Изабеллы?

Дверь моего кабинета распахивается с грохотом, прерывая мрачные мысли. Врывается Бьянка, моя семнадцатилетняя дочь, излучая ярость в дизайнерских джинсах и укороченной кожаной куртке. Она так на мкня похожа, что это иногда причиняет боль: те же чёрные волосы, те же сине-серые глаза, та же неспособность скрывать эмоции.

— Скажи мне, что это ложь, — требует она, её голос надламывается. — Скажи, что ты не женишься на Белле Руссо.

— Бьянка...

— Она едва ли старше меня! — Боль в её голосе, словно вонзала ножи в моё нутро. — Сколько ей — двадцать два? Ты серьёзно? Ты меня отчитал за то, что я разговаривала со студенткой первого курса колледжа на вечеринке у Джулианы, но сам можешь на одной такой жениться?

— Это другое...

— Да ну? — Она расхаживает по кабинету, как зверь в клетке. — В чём разница? Дело во власти? Тебе нужно контролировать территорию Руссо, ведь Джованни мёртв?

— Следи за языком. — Моё предупреждение выходит резче, чем я хотел, так как терпение на исходе. — Ты не понимаешь всей сложности...

— О, я прекрасно понимаю. — Её смех горький, режущий. — Я понимаю, что менее чем через два дня после смерти её отца вы принуждаете какую-то девушку, почти моего возраста, выйти за тебя замуж. Очень благородно, папа. Действительно, достойный поступок, соответствующий фамилии ДеЛука.

— Это не...

— А она знает о маме? — Вопрос бьёт, как пуля, и Бьянка это знает. Её глаза блестят от нанесённого удара. — Она знает, что с ней случилось? Или ты будешь держать это в секрете от Беллы, как от всех остальных?

— Хватит! — Мой голос гремит по кабинету, заставляя отступить даже мою яростную дочь. Вина наступает немедленно — я ненавижу использовать свой «донский» тон на ней. Тише я добавляю: — Что сделано, то сделано. Изабелла будет твоей мачехой, и ты будешь относиться к ней с уважением.

— Моей мачехой? — Теперь она кричит, всякое притворство контроля исчезло. — Она всего на пять лет старше меня, папа! Мы буквально одного поколения! Но, конечно, давай притворимся, что это нормально. Давай притворимся, что ты не используешь её просто, как и всех остальных.

— Я сказал, хватит. — Мой голос становится низким, опасным. Бьянка переходит черту, и я не потерплю этого. — Ты не имеешь ни малейшего представления о том, что я сделал, чтобы сохранить семью в безопасности. Что я до сих пор делаю.

— Семью? — Её голос надламывается на этом слове, глаза сверкают обидой и яростью. — Это так мы это называем? Потому что с моей точки зрения, просто повторяется история. Ещё одна молодая жена, ещё одна игра за власть...

— Твоя мать сделала свой выбор, — перебиваю я, мой самоконтроль висит на волоске. Говорить о Софии до сих пор всё равно что глотать стекло, даже спустя годы. — Ситуация Изабеллы другая.

Бьянка фыркает, скрещивая руки на груди и сверля меня взглядом.

— Конечно. Потому что на этот раз ты принуждаешь её. — Её слова пропитаны ядом. — По крайней мере, мама тебя любила. Я не глупая. Белла, вероятно, в ужасе от тебя. Но, полагаю, это не имеет значения, ведь ты получаешь драгоценную территорию, да?

Обвинение бьёт прямо под дых. Потому что она права — Изабелла боится меня. Но, возможно, страх сохранит ей жизнь, раз любовь не смогла спасти Софию.

— Разговор окончен. — Я обхожу стол, пытаясь сократить расстояние между нами. — Я знаю, что это трудно...

— Трудно? — Она отстраняется от моей попытки коснуться её плеча. — Ты переворачиваешь нашу жизнь вверх дном ради какой-то девушки, которая, вероятно, никогда даже не была в нашем доме. Которая, наверное, даже не знает обо мне ничего, кроме как «дочь Маттео». И что, мы теперь должны играть в счастливую семью под взором всего города?

— Всё, что я делаю, я делаю для семьи. Для тебя.

— Нет. — Её глаза теперь чистый лёд, и они так похожи на глаза её матери, что мне больно на них смотреть. — Всё, что ты делаешь, ты делаешь ради власти. Ради контроля. А Белла — просто твоя новая жертва.

Она вылетает из кабинета, прежде чем я успеваю ответить, оставляя меня наедине с кольцом и моими демонами. Правда в её обвинениях жжёт хуже любой пулевой раны. Потому что она права — я использую Изабеллу. Тот факт, что это делается для её защиты, не делает эту манипуляцию менее гнусной.

За окном над Манхэттеном сгущаются грозовые тучи, превращая утреннее солнце в апокалиптический мрак. Вдали сверкает молния, предвещая крах. Город, который я всю жизнь контролировал, теперь выглядит чужим, опасным. Каждая тень может скрывать врага. Каждое сверкающее окно может таить прицел снайпера. Через три дня я похороню своего лучшего друга и женюсь на его дочери, и ничто уже не будет прежним.

Коробочка с кольцом кажется тяжёлой в моей руке, отягощённая историей и кровью. Изумруд ловит тот слабый свет, который остался, бросая зелёный блик на мой стол. София носила это кольцо годами до своей смерти. Теперь оно будет украшать палец Изабеллы, клеймя её как защищённую и обречённую одновременно.

Я думаю о том, как юно она выглядела сегодня утром в своей студии, с краской на пальцах, с темнотой, текущей из её кисти. Столько таланта. Столько жизни. Всё, чем была София, и всё, чем она не была. Там, где София была хрупкой, Изабелла — сталь под шёлком. Там, где София приняла наш мир, Изабелла борется с ним каждым вздохом. И там, где София когда-то любила меня, Изабелла...

Господи. У меня нет права так думать об Изабелле. Нет права замечать, как вспыхивают её глаза, когда она злится, как двигаются её руки, когда она говорит об искусстве, как она наполняет комнату светом своим существом. Она дочь Джо. Ответственность.

Но она женщина, которая преследовала мои сны дольше, чем я хотел бы признать.

Гром раскалывается над головой, заставляя окна дребезжать в рамах. Буря почти рядом. Как и угрозы, накапливающиеся вокруг нас: садистский интерес Джонни Калабрезе, едва скрываемые амбиции Кармина, другие семьи, высматривающие любой признак слабости. Все они будут на похоронах, выражая уважение одной рукой и держа кинжалы в другой. Затем они посетят свадьбу, наблюдая, как Изабелла идёт к алтарю, оценивая каждую деталь на намек принуждения или сопротивления.

Изумруд блестит из своего бархатного гнезда, и на мгновение, клянусь, я снова вижу кровь Софии, пятнающую камни. Мои руки дрожат, когда я захлопываю коробочку. Я не смог защитить её. Не смог спасти её от последствий этого мира, наших выборов.

Теперь Изабелла будет носить то же кольцо, столкнётся с теми же опасностями. Другие обстоятельства, то же проклятие.

— В этот раз я справлюсь, — шепчу я в сгущающуюся темноту. Эти слова могут быть обращены к Джо, к Софии, к самой Изабелле. Или, может быть, это просто очередная ложь, которую я говорю, как будто притворяюсь, что этот брак — чисто вопрос защиты. Как будто притворяюсь, что ничего не чувствую, когда Изабелла смотрит на меня этими глазами художника, которые видят слишком много.

Наконец, начинается дождь, хлеща по окнам, словно обвинения. Три дня. Три дня до того, как я сделаю Изабеллу своей во всех смыслах. Три дня, пока я не свяжу её со своей темнотой навсегда, и всё это во имя сохранения её жизни.

Да поможет нам Господь.

Я прячу коробочку с кольцом в карман костюма, её тяжесть — постоянное напоминание о том, что поставлено на карту. Там, снаружи, бушует шторм, и где-то в моём городе враги расставляют фигуры.

Но пусть приходят. Пусть испытают мою решимость, мою защиту, мои права.

Я уже потерял одну жену из-за их игр. Им придётся убить меня, прежде чем они заберут другую.

Мой телефон вибрирует — ещё одно сообщение о похоронных приготовлениях, о свадебных приготовлениях, о тысяче деталей, которые необходимы для связывания одной жизни с другой. Я игнорирую его, наблюдая, как молния раскалывает небо. В кратком освещении моё отражение смотрит на меня из окна — человек, балансирующий на лезвии ножа между долгом и желанием, защитой и обладанием.

Монстр, которого боится Изабелла, и человек, который сжёг бы мир, чтобы сохранить ей жизнь.