Безмолвные клятвы (ЛП)

Глава 6. Маттео

Наблюдаю, как Изабелла осматривает кабинет глазами художника, её взгляд задерживается на деталях, которые большинство людей упускает. Предзакатное солнце, льющееся сквозь пуленепробиваемые окна, ловит свет в её волосах, превращая обычный коричневый цвет в полированную медь. Она движется словно во сне по тщательно подобранному пространству: панели из тёмного ореха и книги в кожаных переплётах; она ничего не трогает, но видит всё.

Когда она останавливается перед Рембрандтом над камином, что-то сжимается в груди. «Буря на Галилейском море»… Я приобрёл её не совсем законно, хотя это, безусловно, оригинал. Картина была украдена из Музея Изабеллы Стюарт Гарднер десятилетия назад и потребовались знатно напречься, чтобы её выследить.

Но это стоило каждой копейки, только чтобы увидеть, как её глаза загораются, как пальцы подёргиваются, словно она хочет прикоснуться к холсту.

— Это прекрасно, — выдыхает она, и на мгновение я забываю, что она дочь Джованни, забываю, что ей едва исполнилось двадцать два, забываю всё, кроме того, как свет ласкает её лицо. — То, как он уловил свет, прорывающийся сквозь грозовые облака...

Я делаю мысленную пометку: поручить Антонио узнать любимых художников девушки. Я наполню этот дом шедеврами, если это поможет облегчить её адаптацию, поможет сделать эту клетку более похожей на дом.

На ней всё ещё джинсы в краске и свободный свитер, который постоянно сползает с одного плеча, открывая маленькую татуировку, о существовании которой я не знал раньше. Это изящный эскиз — похоже, роза ветров с кистью художника вместо стрелки. Желание провести по ней языком настолько сильно, что приходится сжимать кулаки. Она совершенно не к месту среди старинной роскоши, но каким-то образом принадлежит этому месту больше, чем любая из лощёных светских дам, которые пытались занять его.

Боже, они пытались. После Софии, казалось, каждая семья с дочерью на выданье внезапно нуждалась в «совете». Они приезжали в дизайнерских платьях и дорогих украшениях, эти тщательно созданные куклы с отработанными улыбками и расчётливыми уловками. Некоторые действовали тонко, некоторые очевидно, но все были великолепны. Я отсылал их, проявляя разную степень вежливости, в зависимости от того, насколько настойчивыми они были.

Но Изабелла... она другая. Живая в том смысле, в каком они никогда не были, с краской под ногтями и искусством, горящим в глазах. Она не пытается изображать кого-то, она просто такая, как она есть и это делает её опаснее всех светских охотниц вместе взятых.

— Выпьем? — предлагаю я, двигаясь к барной тележке, чтобы не совершить какую-нибудь глупость. Поцеловать её татуировку, например.

— Я не... — Она останавливает себя, расправляя изящные плечи. — Вообще-то, да. Можно покрепче.

Наливаю по два пальца виски для каждого из нас, замечая, как её руки слегка дрожат, когда она берёт хрустальный стакан. Она выбирает кожаное кресло, самое дальнее от стола, сворачиваясь в нём, словно пытаясь стать меньше. На скуле девушки пятно краски — на этот раз зелёное, — и пальцы чешутся стереть его.

Контроль. Мне нужно сохранять контроль. Но она убивает мои попытки, устроившись в кресле, как дикое существо, случайно забежавшее в помещение. Всё в ней взывает к чему-то первобытному во мне — к чему-то, что хочет заявить права, обладать, пометить. К чему-то, с чем я борюсь с тех пор, как ей исполнилось восемнадцать и она перестала быть малышкой Джо в моих глазах.

— Она ненавидит меня, — наконец говорит она, глядя в напиток. Хрусталь ловит свет, бросая янтарные тени на шею девушки. Я заставляю себя отвести глаза.

— Бьянка ненавидит всех, — Я устраиваюсь за столом, нуждаясь в барьере между нами. Махагоновая поверхность ощущается как последняя попытка удержаться от желания прикоснуться к ней. — Ей было... тяжело после того, как мама умерла.

— Умерла? — Глаза девушки резко обращаются ко мне, и, Господи, эти глаза могли бы поставить империи на колени. Ореховые с золотыми искорками, глаза художника, которые видят слишком много. — Или произошёл «несчастный случай»?

Горечь в голосе Изабеллы режет что-то глубоко внутри. Хватка на стакане усиливается, когда всплывают воспоминания, которые я десятилетие пытался похоронить.

— Софию убили, — говорю я бесстрастно. — Десять лет назад. Семья Калабрезе отправила её обратно ко мне по частям.

Ложь. Но ей это знать не нужно.

Краска сходит с лица Изабеллы. Она всегда была бледной, даже с оливковым подтоном, но теперь становится почти полупрозрачной, а зелёное пятно краски на щеке выделяется, как синяк. Она осушает виски одним глотком, едва поморщившись от обжигающего ощущения. Я неохотно признал, что впечатлён: светские девушки обычно потягивают напитки, пытаясь выглядеть изысканно. Но Изабелла пьёт, как тот, кто бывал на студенческих вечеринках и знает, как обращаться с алкоголем.

Мысль о ней на вечеринках, о взглядах других мужчин на неё, заставляет что-то тёмное шевельнуться в животе.

— Почему? — спрашивает она, голос девушки едва слышен.

— Потому что я не хотел отдавать им территорию в Бруклине, — Костяшки пальцев побелели вокруг стакана, когда нахлынул поток воспоминаний. — Потому что они хотели доказать, что легко могут забрать то, что принадлежит мне. Потому что они садистские ублюдки, которые... — Я обрываю себя, сдерживая ярость, которая всё ещё дико пылает спустя десять лет.

— И теперь они хотят меня, — Это не вопрос.

— Они хотят уничтожить меня, — поправляю я, наблюдая, как она переваривает это. — Ты просто их рычаг.

Изабелла резко встаёт, проходя к окну. Солнце ловит волосы, превращая тёмные пряди в огонь. Она прекрасна — дикая грация и бессознательная чувственность. Джинсы в краске обтягивают изгибы, которые пытается скрыть её мешковатый свитер, а проклятая татуировка продолжает выглядывать, дразня меня.

— Отец знал о Софии? — Вопрос возвращает моё внимание к её лицу. В слабом свете тени играют по чертам, подчёркивая изысканную архитектуру скул, хрупкую линию шеи.

— Он помог мне выследить виновных. — Я встал, не в силах оставаться на месте, когда она выглядит там как некая трагическая героиня на картине маслом, красота и скорбь, освещенная солнцем позади.

— Они мертвы?

— Да. — Теперь нет смысла лгать. Ей нужно понять, каков наш мир на самом деле. Каков на самом деле я. — Твой отец помог мне их выследить. Каждый из них умирал мучительнее предыдущего.

Она долго молчит, наблюдая за садами, где охранники патрулируют периметр. Пальцы девушки очерчивают узоры на стекле — пальцы длинные и элегантные, испачканные разными цветами. Я представил эти пальцы на своей коже и вынужденно отвернулся, наливая себе ещё один напиток.

— Расскажете мне, что на самом деле случилось с папой?

Я сажусь, ставлю стакан, изучая её напряжённую позу. Свитер снова сполз, открывая изгиб плеча, край проклятой татуировки. Контроль.

— Ты уверена, что хочешь знать?

— Нет. — Она поворачивается ко мне и в её глазах блестят слёзы, хоть она и вызывающе поднимает подбородок. Сочетание хрупкости и стойкости бьет прямо в грудь. — Но мне это нужно.

Я жестом указываю на кресло ближе к столу. Когда она садится, я улавливаю тонкий шлейф её аромата — жасмин, смешанный с растворителем для краски и чем-то уникальным, чем-то личным. Это вызывает обильное слюноотделение. Заставляет с силой вцепиться в подлокотники кресла, чтобы усидеть на месте.

— Семья Калабрезе хотела расшириться на территорию твоего отца в Квинсе. Он отказался. Они угрожали, — Моя челюсть сжимается при воспоминании. — Он думал, что справится сам. Не хотел втягивать меня, потому что знал, что они сделали с Софией. За два дня до смерти он пришёл ко мне, сказал, что нужна помощь. Но было уже поздно. Они уже внедрились в его службу безопасности.

— Стрельба не была случайностью, — шепчет она. Лицо становится белым, как мел, а пальцы так крепко вцепляются в подлокотники кресла, что я ожидал услышать треск кожи. Слеза скатывается по щеке девушки, ловя последний луч солнечного света, как бриллиант.

— Нет. Его собственный водитель предал его, — Я наклоняюсь вперёд, удерживая её взгляд. Борясь с желанием стереть эту слезу. — Я узнал слишком поздно. К тому времени, как я добрался до места происшествия...

— Остановитесь. — Она обнимает себя руками, и этот беззащитный жест воспламеняет во мне желание кого-то убить. Джонни Калабрезе, например. — Просто… стой.

Между нами повисает тишина, тяжёлая от невысказанного горя. Снаружи темнота надвигающейся бури ползёт по территории, как пролитые чернила. Скоро наружное освещение поместья включится, превращая сады в освещённую зону безопасности. Но пока мы сидим в полутьме, я наблюдаю, как Изабелла пытается восстановить самообладание.

— Похороны завтра, — наконец говорю я, морщась от того, насколько неуместными кажутся эти слова.

— А наша свадьба послезавтра. — Её смех лишён юмора, звук, как битое стекло. — Профессора не поверят моему оправданию за пропуск целой недели.

— Можешь продолжить учёбу, — напоминаю я, хотя мысль о том, что она покинет надёжные стены поместья, заставляет кровь стыть в жилах. — Это было частью нашей сделки.

— Нашей сделки. — Она снова встаёт, на этот раз, чтобы рассмотреть Рембрандта повнимательнее. Исчезающий свет ловит её профиль, и на мгновение она могла бы быть одной из героинь Вермеера — неповторимая чуткая грация и сдержанная страсть. — Скажите-ка мне, включает ли эта сделка правду? Или придётся ждать следующего покушения на мою жизнь, чтобы узнать все секреты?

Вопрос висит между нами, как дым. Я поднимаюсь, влекомый к ней, как мотылёк к пламени. Ноги несут меня через комнату, пока я не оказываюсь так близко, что чувствую тепло её тела, вдохаю эту опьяняющую смесь жасмина, краски и женщины. Она напрягается, но не отходит.

— Есть вещи, которые ты не захочешь знать, Изабелла.

— Белла, — автоматически поправляет она, всё ещё глядя на картину. Пульс девушки заметно трепещет на шее. — Все зовут меня Белла, кроме Вас.

— Белла, — пробую имя на вкус, позволяя ему стечь с языка, словно мёду. Наблюдая, как по её открытому плечу пробегают мурашки, я борюсь с желанием провести по ним пальцами, губами. Она слегка дрожит, и движение привлекает внимание к изгибу талии, к лёгкому покачиванию бёдер, когда она переносит вес.

— Некоторым секретам лучше оставаться похороненными.

Она внезапно поворачивается, а мы слишком близко. Слишком. Я могу рассмотреть золотые искорки в её ореховых глазах, сосчитать каждую тёмную ресницу, заметить, как её зрачки расширяются, когда она смотрит на меня. Её губы слегка приоткрываются, и клянусь, я чувствую её дыхание на коже.

— Эти секреты убили моего отца.

— Эти секреты сохраняют тебе жизнь, — Мой голос непроизвольно грубеет. Всё в ней лишает меня контроля: её запах, её близость, то, как она смотрит на меня, словно пытается решить головоломку. — Доверься тому, что я делаю. Я делаю всё для твоей защиты.

— Например, женишься на мне? — В её тоне дерзость, это вызывает прилив жара в животе.

— Да.

— Делить постель тоже? — Слова едва слышны, но бьют в самую цель.

Мой самоконтроль рушится. Я хватаю подбородок девушки между большим и указательным пальцами, приподнимая лицо. Её кожа — шёлк под моими мозолистыми пальцами и я чувствую её учащенный пульс.

— Это не для защиты, — рычу я, наблюдая, как её глаза темнеют. — Это для того, чтобы убедиться, что каждый мужчина в Нью-Йорке знает: ты моя.

Её дыхание прерывается, зрачки расширяются, пока не остаётся лишь тонкое кольцо орехового цвета. На мгновение воздух между нами трещит от напряжения. Я мог бы сократить это расстояние, попробовать на вкус эти приоткрытые губы, наконец, узнать, так ли они мягки, как выглядят. Моя свободная рука непроизвольно движется к бедру, и я чувствую, как она дрожит.

Но затем она отступает, устанавливая безопасную дистанцию между нами. Потеря её тепла — буквально физическая боль.

— Я не Ваша, — тихо говорит она, хотя голос дрожит. — И я не Ваша покойная жена. Я не буду ни заменой Софии, ни пешкой в войне с семьёй Калабрезе.

— Нет, — соглашаюсь я, опуская руку. Призрак её кожи тлеет на пальцах. — Ты нечто гораздо более опасное.

Прежде чем она успевает спросить, что я имею в виду — прежде чем я успеваю сделать что-то непростительное, вроде как притянуть её обратно, — нас прерывает стук. Входит Антонио, его выражение лица мрачное, что немедленно выводит меня из равновесия.

— Босс, у нас происшествие. Джонни Калабрезе оставил сообщение... в квартире мисс Руссо.

Моя кровь стынет, желание мгновенно сменяется яростью.

— Какое сообщение?

— Стены... они окрасили их красным, — Голос Антонио осторожен, размерен. Он бросает взгляд на Беллу, затем снова на меня. — И они оставили это.

Он протягивает конверт. Я выхватываю его, уже ненавидя всё, что внутри. Бумага рвётся под пальцами, и внезапно я смотрю на своё прошлое — на всё, что пытался забыть, на всё, от чего пытался защитить Беллу.

София в день нашей свадьбы, сияющая в кружевах цвета слоновой кости и изумрудах ДеЛука. Её тёмные волосы собраны, синие глаза светятся любовью и надеждой. Она была красивой, хрупкой, как бабочка, в моём жестоком мире. Вот почему они выбрали её, почему сломали именно её. Потому что знали, что это сломает и меня.

Красным цветом поверх изображения написано: История повторяется.

Фотография сминается в моей хватке. Я смутно осознаю, что Белла подходит ближе, слышу, как она резко вдыхает, увидев изображение. Но всё, на чём я могу сосредоточиться, это гнев, нарастающий в груди, потребность причинить кому-то боль, а именно — Джонни Калабрезе.

— Это она? — Голос Беллы тихий. — София?

Я заставляю пальцы расслабиться, разглаживая фотографию.

— Да. День нашей свадьбы. Она надела изумруды моей бабушки, — Те самые изумруды, что лежат в сейфе, ожидая другую невесту. Ещё одну потенциальную жертву.

— Она была красивой. — В тоне Беллы есть что-то, что я не могу до конца понять. Когда я смотрю на неё, она пристально разглядывает фотографию, отмечая детали. — Она выглядит... счастливой.

— Она была, — Говорю. — Какое-то время, — Пока мой мир не уничтожил её. Как он может уничтожить женщину, стоящую передо мной сейчас, испачканную краской, такую пылкую и такую чертовски юную.

— Босс, — мягко прерывает Антонио. — Есть ещё кое-что. Краска, которую они использовали на стенах... она соответствует тем, что использует мисс Руссо. Они наблюдали за студией, изучали её работы.

Белла издаёт тихий звук, словно ей нанесли удар под дых. Не думая, я тянусь к ней, но она отступает. Её глаза огромны на бледном лице, проклятый свитер снова сползает с плеча, как приглашение, которое я не могу принять.

— Мне нужно сделать несколько звонков, — говорю я резко, отворачиваясь, прежде чем сделать глупость и притянуть её в объятия. — Антонио, отведи мисс Руссо к Марии. Она поможет ей обустроиться.

— Маттео — Её голос останавливает меня на полпути к столу. Она впервые использует моё имя, и оно звучит как грех на её губах. — Что ты мне не договариваешь? О Софии, о том, чего они на самом деле хотят?

Я оглядываюсь на неё, на женщину, которая заставляет меня чувствовать то, на что я не имею права. Которая стоит в кабинете с краской в волосах и вызовом в глазах, требуя правды, которую я не могу ей дать.

— Отдохни, Белла. Завтра мы похороним твоего отца. Послезавтра ты станешь моей женой, — Я позволяю голосу немного смягчиться. — Некоторые призраки лучше оставить в покое.

Она уходит с Антонио, но её аромат остаётся: жасмин, скипидар и что-то исключительно её. Я залпом пью ещё один виски, глядя на фотографию, всё ещё смятую в хватке. София улыбается мне, навсегда застывшая в том моменте радости, до того, как всё полетело к чертям.

— В этот раз я справлюсь, — обещаю я её призраку, хотя мы оба знаем, что это ложь. Потому что Белла — не София: она сильнее, яростнее, живая. И это делает её невероятно опасной.

Для семьи Калабрезе. Для моего контроля. Для моего сердца.

Буря, которая надвигалась всё утро, наконец, разражается, дождь хлещет по пуленепробиваемому стеклу. Где-то в моём городе Джонни Калабрезе замышляет свой следующий ход. Где-то в моём доме Белла, вероятно, планирует побег. А я стою здесь, пойманный в ловушку между долгом и желанием, защитой и обладанием, призраком своего прошлого и женщиной, которая угрожает стать моим будущим.

Помоги нам Боже.