Безмолвные клятвы (ЛП)

Глава 3. Белла

Эхо его слов отдается в моей голове, словно похоронный звон: «Твой отец организовал наш брак до своей смерти».

Я смотрю на Маттео через массивный стол, ожидая объяснения, любого знака того, что это какая-то изощрённая шутка. Горизонт Манхэттена за его спиной расплывается, поскольку слёзы грозят пролиться, но я отказываюсь плакать. Не здесь. Не перед ним. Не в этом кабинете, который кричит о старых деньгах и насилии с его тёмным деревом и тонкими намёками на оружие, выставленное как искусство.

У меня скручивает живот. Менее сорока восьми часов назад я была в своей студии, смешивала краски для своей дипломной работы. Теперь я здесь, и мне говорят, что я должна выйти замуж за лучшего друга моего отца. Маттео ДеЛука. Кошмар нью-йоркского преступного мира.

— Это невозможно, — с трудом произношу я, гордясь тем, что мой голос не дрожит. — Мой отец никогда бы...

— Твой отец, — прерывает Маттео, его низкий голос нежный, но твёрдый, — знал в точности, что произойдёт, если он умрёт. Стервятники уже кружат, Изабелла. Без защиты тебя вынудят выйти замуж за кого-то гораздо худшего, чем я.

Истерический смех клокочет у меня в горле. В памяти мелькают воспоминания: Маттео на семейных ужинах, когда я была маленькой, его присутствие всегда делало комнату темнее, опаснее. То, как другие мужчины замолкали, когда он входил в помещение. Шёпот о том, что он сделал с последней семьёй, которая перешла ему дорогу.

— Хуже, чем Вы? — Слова выходят острыми, как разбитое стекло. — Вы лучший друг моего отца. Вы на шестнадцать лет старше меня. Вы... — Я обрываю себя, но мы оба знаем, что я собиралась сказать.

Вы убийца.

Мои пальцы подрагивают, ища кисть, утешение холста и цвета. Искусство всегда было моим побегом от мира: от насилия, борьбы за власть, постоянной скрытой угрозы. В своей студии я могла притворяться нормальной. Могла рисовать красоту вместо темноты.

Теперь даже это у меня отнимают.

Маттео встаёт со своего стула, и я борюсь с желанием отступить. Даже на каблуках он возвышается надо мной. Он обходит стол с грацией хищника, останавливаясь достаточно близко, чтобы я могла почувствовать запах его дорогого одеколона, смешанный с нотами аромата виски. Сердце предательски колотится. Я всегда слишком сильно чувствовала его, даже когда не хотела этого. Даже когда рисовала, я иногда ловила себя на мысли о том, как он двигается, о том огне в его глазах, о...

Нет. Я резко обрываю мысль. Это безумие. Это неправильно.

— Я единственный, кто может сохранить тебе жизнь, — тихо говорит он. — Джонни Калабрезе уже заявил о притязаниях на твою руку. Ты знаешь, что он делает со своими жёнами, Изабелла?

Кровь отливает от моего лица. Все в этом мире знают о последней жене Джонни Калабрезе, которая «случайно» упала с лестницы. И о той, что была до неё, которая «трагически» приняла летальную дозу. Я видела его на семейных торжествах, то, как он смотрит на женщин, словно на игрушки, которые нужно сломать.

— Это безумие, — шепчу я, скорее себе, чем ему. — Я должна готовиться к дипломной выставке. Я должна выпускаться весной. Я должна...

— Ты должна быть жива, — прерывает Маттео, его голос становится жёстче. — Всё остальное второстепенно.

Стук в дверь заставляет меня вздрогнуть. Кармин входит, не дожидаясь разрешения, и от его вкрадчивой улыбки моя кожа покрывается мурашками. Мой дядя всегда смотрел на меня расчётливо, выжидая своего шанса. Сейчас я вижу это предельно ясно: с мёртвым отцом и мной, выданной замуж, кто сможет возглавить семью Руссо, кроме него?

— А, хорошо. Должно быть, вы рассказываете ей об условиях.

— Вон, — рычит Маттео, и что-то в его тоне заставляет даже Кармина отступить.

— Конечно, конечно. Но помни, ответ нужен сегодня. Семья Калабрезе не будет ждать вечно. — Дверь за ним щёлкает, закрываясь.

Я хочу кричать. Я поняла, что всегда раздражала Кармина. Дочь-художница, которая должна была быть сыном. Которая должна была перенять семейный бизнес. Он может получить всё — территорию, власть, кровавые деньги. А я никогда ничего из этого не хотела. Я хотела галерею и перепачканные краской пальцы, нормальную жизнь, где мне не нужно бояться каждую тень.

Я обнимаю себя руками, внезапно мне становится холодно, несмотря на тепло в кабинете. Весь мой мир вновь рушится, и я никак не могу передохнуть. Маттео наблюдает за мной своими пронзительными глазами, которые всегда смотрели в самую душу и видели там слишком много. Даже когда я была моложе, так сильно стараясь избежать этого мира, я ощущала его взгляд.

Когда он смотрел на меня на приёмах и всегда, казалось, знал, где я и что делаю.

Раньше я думала, что он просто друг моего отца. Но были моменты, особенно в последние несколько лет, когда я ловила его, смотрящим на меня немного иначе. Как сейчас, со смесью вины и голода, и от этого у меня сжимается желудок.

— Когда? — Мне удаётся спросить сдавленным голосом.

— Через три дня, — отвечает Маттео. — После похорон. Нужно сделать всё быстро, чтобы обеспечить твою безопасность и сохранить контроль над территорией.

— Территория? — Мой голос повышается. — Это всё, что Вас волнует? Недвижимость и власть?

Что-то мелькает в его глазах — боль, возможно, или вина, — но это исчезает так быстро, что я могла себе это вообразить. Я годами изучала его выражения лица, хотя никогда бы в этом не призналась. Едва заметное напряжение вокруг его глаз, когда он сердится, едва уловимое смягчение рта, когда он доволен.

— Речь идёт о выполнении обещания твоему отцу, — поправляет он. — О том, чтобы защитить тебя.

— Вынуждая меня выйти за Вас замуж? — Слёзы, которые я сдерживала, наконец проливаются. — Отличная защита.

Маттео протягивает руку, его ладонь зависает возле моего лица, словно он хочет вытереть слёзы, но я отшатываюсь. Жест слишком интимный, слишком схожий с мечтами, которые я виновато отталкивала. Мечтами, где эти руки, способные на такую жестокость, касаются меня с удивительной нежностью. Мечтами, за которые я себя ненавижу.

Он опускает руку, и на мгновение я вижу, как что-то похожее на сожаление пересекает его черты.

— Выбор за тобой, Изабелла, — тихо говорит он. — Но знай вот что: если ты откажешься, я не смогу предотвратить то, что последует. Джонни Калабрезе заявит на тебя права, и империя твоего отца падёт в руки человека, который заказал его смерть.

Признание повисает в воздухе между нами. Мои ноги подкашиваются, и я опускаюсь в кожаное кресло позади себя.

— Семья Калабрезе... они убили моего отца?

Молчание Маттео служит ответом. Я закрываю глаза, вспоминая смех отца, его гордую улыбку, когда он навещал мою художественную студию в прошлом месяце, его обещание быть на моём выпускном. Всё исчезло из-за мира, которого я так усердно пыталась избегать.

И вот я здесь — мне предлагают выбор, который на самом деле вовсе не выбор. Выйти замуж за Маттео ДеЛука — человека, который одновременно пугает и очаровывает меня, о котором я годами старалась не думать; старалась не замечать, как он заполняет комнату своим присутствием. Человека, который заставляет меня чувствовать себя одновременно и в плену, и в безопасности. Человека, который на шестнадцать лет старше меня и был лучшим другом моего отца.

Или выйти замуж за Джонни Калабрезе и стать ещё одним трагическим несчастным случаем.

Мой разум художника играет со мной, набрасывая контрасты. Властная сила Маттео против садистских порывов Джонни. То, как глаза Маттео следят за мной со смесью вины и желания, против того, как Джонни смотрит на женщин, словно на игрушки, которые нужно сломать. Воспоминания о том, что Маттео всегда был рядом, защитная тень на переферии, против историй о жёнах Джонни и их «несчастных случаях».

Когда я снова открываю глаза — слез нет.

— У меня есть условия, — говорю я, и мой голос звучит твёрже, чем я себя на самом деле чувствую. Это может и клетка, но будь я проклята, если не установлю хотя бы некоторые правила своего заключения.

Тёмная бровь Маттео слегка приподнимается, удивление и что-то похожее на уважение мелькает на его лице.

— Озвучь их.

— Я заканчиваю учёбу. Я сохраняю свою художественную студию. Я оставляю собственный банковский счёт, — Я делаю глубокий вдох. — И этот брак будет номинальным. Может, нам и придётся жить вместе, но мы не будем... мы не будем...

— Делить постель? — Его голос низкий, опасный. Он наклоняется, опираясь руками на подлокотники кресла, заключая меня в ловушку. — Не ставь условий, которые не можешь осилить, девочка. Этот брак будет настоящим во всех смыслах. Меньшее вызовет подозрения.

Моё тело немедленно меня предаёт. Жар приливает к щекам и распространяется ниже, а сердце стучит так сильно, что я уверена — он это слышит. На таком расстоянии его одеколон окутывает меня — нечто дорогое и мужественное, отчего у меня кружится голова. Я вижу проблески серого в синих глазах, лёгкую щетину на челюсти, крошечный шрам над правой бровью. Мой профессиональный взгляд фиксирует эти детали против моей воли, уже зная, как бы я его нарисовала: маслом, в тёмных цветах и острых линиях, опасность, едва сдерживаемая дорогим костюмом.

Делить с ним постель. Слова отдаются эхом в моей голове, принося с собой нежеланные образы.

Нет. Мне противно от собственных мыслей, от того, как моё тело реагирует на его близость. Он лучший друг моего отца. Убийца. Само воплощение мира, из которого я пыталась сбежать.

И теперь я буду его женой. Эта мысль бьёт меня почти физически. Всё, ради чего я работала, мечты о нормальной жизни, которая у меня была, — исчезли. Вместо вернисажей и художественных выставок моя жизнь станет чередой бесконечных благотворительных гала-вечеров и семейных торжеств. От меня будут ждать, что я буду мило улыбаться у его руки, играть в идеальную жену мафиози, как это делает моя мать. Мысль о том, чтобы стать похожей на неё — пустые глаза за дизайнерской одеждой, утопление своего несчастья в таблетках и коктейлях — вызывает приступ тошноты.

Придётся ли мне отказаться от искусства? Станет ли моя студия просто ещё одной комнатой в его особняке, а краски будут собирать пыль, пока я учусь разбираться в устройстве нашего мира? А дети... Господи, он будет ждать детей. Наследников его империи. От мысли о том, чтобы привести невинные жизни в этот кошмар, мне хочется кричать.

— По рукам? — тихо спрашивает он, его дыхание тёплое на моём лице.

Я думаю о своём отце, о Джонни Калабрезе, о жизни, которую я хотела, против жизни, которую меня вынуждают принять. О своей матери, которая променяла душу на безопасность и дизайнерские платья. О Кармине, который использует мой брак, чтобы укрепить власть. О Маттео, который всегда был одновременно безопасностью и тьмой, защитой и угрозой.

Я буду заперта в позолоченной клетке, от меня будут ждать, что я стану идеальной женой одного из самых опасных людей в Нью-Йорке. Больше никаких вечеров в студии, никакой свободы приходить и уходить, когда мне вздумается. Всё будет контролироваться, отслеживаться, организовываться. Всё моё существование сведётся к тому, чтобы быть украшением на руке Маттео ДеЛука.

А по ночам... по ночам мне придётся греть его постель. Моя кожа покрывается мурашками от этой мысли и я ненавижу себя за дрожь, пробегающую по телу. Это не похоже на страх, и это пугает меня больше всего. Как моё тело может так реагировать на того, кто олицетворяет всё то, от чего я убегала?

Наконец, я посмотрела ему прямо в глаза.

— Да, — шепчу я, и этим единственным словом вершу свою судьбу.