Бурый. Истинная для медведя

Глава 26

Сознание возвращается рывками, как будто выныриваю из глубины. Всё пульсирует — кожа, сердце, воздух.

Тепло.

Густое, обволакивающее, разливается под кожей и сжигает изнутри, как огонь, пробуждающий чувства, о которых я не знала.

Я не понимаю, где я. Но чувствую — он рядом.

Демид.

Его присутствие не спутаешь. Оно давит, греет, подчиняет.

Я хочу открыть глаза, но веки слишком тяжёлые. Хочется спрятаться обратно в забытье — там не так жарко, не так странно. Но он касается меня.

Слышу его голос, но будто сквозь вату. Он мягкий, спокойный. Теплее, чем обычно. Почти ласковый.

Но в этих словах всё равно — приказ.

— Но я надеюсь, впредь ты будешь слышать меня с первого раза.

Я не отвечаю.

Голова кружится, тело слабое, в груди — гулкое эхо боли и жара. Но я слышу. И чувствую.

Он подходит ближе. Воздух рядом с ним становится плотнее, насыщенней, как будто мир замирает. И вдруг — он поднимает меня на руки. Легко, будто я ничего не вешу.

Я не сопротивляюсь. Просто прижимаюсь к нему, потому что нет сил. И потому что… так спокойнее. С ним — даже в этом странном состоянии.

Потом он отгибает край пижамы, и я вздрагиваю — прохладный воздух касается плеча. Я знаю, что там — рана. Она пульсирует, горит, будто внутри всё тлеет.

И тут — он касается меня.

Тёплый, влажный язык скользит по коже. По самой ране.

Я не успеваю даже понять, что он делает, как внутри всё взрывается.

Выгибаюсь, словно ток пронёсся по телу. Воздуха не хватает. Каждая клетка будто пробуждается, откликается на него. На Демида.

Пальцы сами вцепляются в простыню, ногти впиваются в ткань. Я едва дышу. В глазах темнеет — не от боли, а от… чего-то другого. Глубокого. Жгучего. Необъяснимого.

— Демид… Что ты… делаешь?

Голос дрожит, срывается. Я не узнаю себя.

Он не отвечает сразу. Его язык снова касается раны — нежно, почти ласково.

Я зажмуриваюсь. Это не должно… быть таким. Но я чувствую, как от каждого прикосновения поднимается температура, как тело откликается, как будто он внутри меня — не физически, а на уровне инстинктов.

— Лечу свою пару, — отвечает наконец. Голос низкий… Такой, от которого по позвоночнику бегут мурашки

Мне хочется спросить: «Что ты имеешь в виду?»

Но язык не слушается. Лишь губы приоткрываются, дыхание сбито, грудь то поднимается, то замирает. Словно в кровь впустили наркотик — всё плывёт, мысли ускользают. Тело горит изнутри, дышать тяжело, я не думаю — чувствую.

Его запах сбивает с ног, кружит голову и не отпускает. Он рядом — тёплый, сильный, настоящий, и от этого сердце стучит прямо в горле.

Я хочу его — поцеловать, прижаться, не отпускать. И от этого желания становится страшно.

Мы знаем друг друга меньше недели, и я должна бояться. Но всё внутри тянется к нему, будто он уже мой.

— Ты так сладко пахнешь, — шепчет мне на ухо, и его губы касаются виска, мягко, почти нежно.

Потом осторожно укладывает обратно на подушку.

Я успеваю только вцепиться в рукав его рубашки:

— Куда ты?.. — голос дрожит, слабый, но тянется за ним.

— Мне нужно вернуться, а тебе — отдыхать, — говорит спокойно, но в голосе что-то смягчается, когда он смотрит на меня. Будто заглядывает внутрь, будто видит не просто тело, а… душу.

Его взгляд обволакивает. Тёплый. Сильный. Спокойный.

— Не уходи… — прошептала, даже не осознавая, как слова срываются с губ.

Мне сразу становится тоскливо, будто уносит с собой часть меня. Воздух в палате будто сжимается, становится тяжёлым. Как в пустом доме после праздника.

Урчание в животе становится таким громким, что его уже не скрыть. Я моргаю, смущённо опуская глаза, но Демид резко замирает — а потом тихо рычит, раздражённо проводя рукой по лицу.

— Какой же я идиот, — ворчит он. — Ты же с утра ничего не ела.

Он подаёт жест куда-то за стекло, и почти сразу за дверью начинается лёгкое движение. Через десять минут палату наполняет вкусный, тёплый аромат: мясо, специи, хрустящий салат и что-то цитрусовое.

Живот сжимается ещё сильнее.

Поднос аккуратно ставят на выдвижной столик, и он перекладывает еду мне на колени, словно я совсем беспомощная.

И странное чувство… не унижения. Заботы.

Он берёт вилку, отрезает кусочек стейка, подносит к моим губам.

Я не успеваю удержаться от улыбки и открываю рот.

Мясо — горячее, сочное, с лёгким запахом специй и дыма. Оно буквально тает на языке, напоминая, как давно не ела нормально. С каждым кусочком моё тело будто получает сигнал: живи.

Демид молча кормит меня, не торопясь. Его движения точные, заботливые, и в них нет ни капли раздражения. Он не смотрит на еду — он смотрит только на меня. Как будто хочет убедиться, что я правда ем, что мне становится лучше.

Каждый его взгляд — как прикосновение.

Каждое прикосновение — как глоток воздуха.

Он снова подносит вилку, а я морщу нос, откидываясь на подушку.

— Я больше не могу, — тихо выдыхаю, покачав головой. — Там больше нет места.

Он улыбается краем губ, чуть хрипло смеётся, убирая приборы в сторону.

— Половина — уже хорошо, малышка. Остальное — позже.

Его голос такой тёплый… такой неправильный для судьи, которого боятся даже альфы.

Вот переписанный фрагмент с более лёгкой, ребяческой атмосферой, где Глеб и Артём ведут себя как заботливые, слегка подначивающие старшие братья:

Но именно в этой интонации я слышу что-то своё. Тихое, настоящее. Как будто кто-то впервые сказал мне: «Ты дома».

— Поспи. Я вернусь быстро, — шепчет Демид, целует в лоб, а я ловлю себя на том, что не хочу, чтобы он уходил. Но он всё равно уходит.

И буквально через пару минут дверь палаты распахивается, и вваливаются они.

— Та-даам! — весело выкрикивает Артём, небрежно закидывая на стул рюкзак. — Поставка выжившему номер один!

— Сервис «Глеб-экспресс» доставил тапочки, зарядку, и… — Глеб театрально поднимает вверх книжку. — «Как не свихнуться в четырёх стенах». Классика.

Закатываю глаза, но губы непроизвольно растягиваются в улыбке.

— Серьёзно? Книги? Вы решили превратить меня в библиотечную мышь?

— Ну, ты же не киборг, чтоб сутки в потолок пялиться, — пожимает плечами Глеб. — А читать полезно. Особенно в твоём положении.

— В каком это «моём»? — прищуриваюсь.

— В лежачем, — хохочет Артём, кидая мне мягкий плед. — Привыкай. Ты теперь на больничной спа-программе.

— Программа включает кормёжку с ложечки, сериалы и рассказы про то, как Глеб в детстве боялся мультика про волков, — добавляет он с насмешкой.

— Не боялся, а стратегически оценивал угрозу, — бурчит Глеб, криво усмехаясь. — Между прочим, я тогда был моложе тебя.

Я не сдерживаю смешок. Ну да. Может, эта неделя и не будет такой уж скучной. Особенно с этими двумя балаганщиками.

Конечно! Вот переписанный отрывок с упором на логичность, естественность диалога и мягкую, дружескую атмосферу:

— Спасибо, — тихо говорю, и на секунду правда становится спокойно. Впервые за весь день.

Глеб садится на край кровати, краем глаза поглядывая на меня.

— Ещё раз укусишь — получишь обратно, — говорю серьёзно, но с лёгкой улыбкой. — Я не мстительная, но память у меня хорошая.

Он усмехается.

— Ну-ну. Кто бы говорил. Ты сама на меня с ножом тогда кинулась, между прочим.

— Это была оборона, — фыркаю. — Ты выглядел угрожающе.

— Ага, особенно когда ползком пыталась спрятаться за дерево, — вставляет Артём с ухмылкой, входя в палату с бутылкой воды. — Еле от смеха сдержался.

— Смешно, да? — закатываю глаза. — В следующий раз я не побегу. Посмотрим, кто первый сдастся.

— Кстати, про следующий раз, — Глеб хмыкает. — Нам одобрили с тобой тренировки. Так что готовься. И без поблажек.

— Надеюсь, без укусов? — бросаю с прищуром.

— Не обещаю, — пожимает плечами. — С тобой иначе не получается.

— Я серьёзно, Глеб, — устало говорю. — Один укус на день — моя норма. Больше не потяну.

Артём смеётся, подаёт мне подушку, поправляя одеяло.

— Не бойся, он тебя теперь беречь будет. После того, как ты три часа выживала с шестью оборотнями — ты у нас почти легенда.

Я улыбаюсь. Устало, но искренне. Эти двое — шумные, вредные, но рядом с ними тепло.