Бурый. Истинная для медведя

Глава 49

Уезжаю в здание суда. Именно туда доставили того, кого Глеб притащил за шиворот. Единственного, кто может вывести нас на кукловода — того, кто снабжает оборотней отравой и посмел угрожать мне. Моей паре.

У меня хватило сил не прибить его ещё вчера. Хотя медведь внутри рычал, вырывался — требовал крови. Но приказ Станислава был чётким: не трогать. Пока. Этот урод — единственная нить, ведущая к тому, кто в тени. Тому, кто слишком много себе позволяет.

Машина несётся по утреннему городу. Смотрю в окно, но вижу не улицы. Вижу, как он хватает Мирославу. Как её взгляд стекленеет. Как она падает.

Сжимаю кулак, чувствуя, как ногти впиваются в ладонь. Сегодня я узнаю всё. Или этот подонок выйдет из допросной в мешке.

Станислав уже в моём кабинете. Сидит в кресле у окна. Дорохов рядом, с планшетом и распечатками криминалистики. Илья, как всегда, тень за спиной, не привлекает внимания, но замечает всё.

— Как она? — Станислав поднимает взгляд, и в голосе — не дежурный интерес, а настоящая тревога.

— Неплохо, — отзываюсь коротко. — Обращение прошло спокойно. Пока без осложнений.

Он кивает, отводит взгляд. На секунду в его глазах проскальзывает облегчение.

— Держись, — произносит тихо. — Я знаю, ты хочешь его растерзать. Хочешь — и можешь. Но он единственная зацепка.

Молчу. В груди всё кипит. И не только зверь.

— У нас не будет второго шанса, — напоминает Станислав, спокойным, но жёстким тоном. — Не спугни того, кто за этим всем стоит по-настоящему.

Я молча киваю. Один раз. Чётко. Всё уже решено.

В груди чуть дрожит — не страх, не сомнение. Просто еле уловимый толчок. Связь. Мираслава. Её эмоции фонят через метку — беспорядочные, острые, вспыхивают и гаснут. Она чувствует моё отсутствие. Я это знаю.

Надеюсь, выдержит. Хотя бы ещё немного.

Глеб и Артём рядом, прикроют. А я… я должен закончить то, что начал. Тюремная камера. Холодная, с облупленными стенами и запахом сырости. Под потолком — одна тусклая лампочка, её дрожащий свет едва освещает углы. Тени ходят по полу, как призраки. За бронированной дверью — охрана. Вдоль периметра — мои люди.

Он сидит на койке. Доходяга. Сгорбленный, в серой робе, с сальными волосами, которые давно не видели воды. Пальцы дрожат. Глаза — бегают, не фокусируются. Не зверь. Волчонок. И тот уже скулил от страха.

Он чувствует меня ещё до того, как я вхожу. Поднимает голову, когда дверь скрипит. Тишина становится плотной, почти вязкой.

Я не произношу ни слова. Просто вхожу. Молча. Мой взгляд — прямой, холодный. Давящий.

Он уже догадывается, зачем я здесь. И знает: никто не спасёт. Ни юрист, ни крыша. Только я и правда.

Правда, которую он либо выложит — либо сгорит вместе с ней.

— Какие люди, сам судья пожаловал, — скалится, пытаясь выглядеть дерзким, но голос дрожит. — И как там куколка? Очухалась?

В следующий миг мой кулак врезается ему в скулу. Хруст — как треск сухой ветки. Его тело валится на бетонную стену, кровь выступает на губе. Он сдавленно хрипит, пытаясь выровнять дыхание.

Я не даю ему времени.

— Вопросы тут задаю я, — рык срывается с глубины груди. — Ты отвечаешь. Быстро и чётко. Или я забуду, что нам с тобой ещё нужно побеседовать официально.

Он сплёвывает на пол, криво усмехается, но в глазах — уже меньше бравады. Страх пробирается под кожу. Он понял.

— Начнём сначала, — медленно приближаюсь, нависая. — Кто дал приказ. Где наркотик. И кто стоит за всей этой поганой историей.

Он сглатывает. И впервые отводит взгляд. Загнанный зверёныш. Только выхода у него нет.

— Он сказал… она тоже была там. Тогда, в той аварии. Единственная, кто выжил.

Слова будто гвоздями вбиваются в череп. Я не сразу понимаю. А потом — понимаю всё.

Дело. Шестилетней давности. Машина, превращённая в груду искорёженного металла. Родители — мертвы. Девочка — в крови, но живая. Молчаливая. Сломанная. Я тогда дотащил это дело до суда, в одиночку, когда все от него открестились. Один оборотень пропал, остальное списали.

Яровой.

Вот кто стоит за этим.

Тот, кого объявили мёртвым. Тот, кто исчез. Говорили — убит. На деле — затаился. Прятался. Ждал.

И теперь вылез. Не просто так. Не с улицы. А с планом. Со злобой. С точным знанием, куда бить.

В неё. В мою пару.

Всё срастается. Пазлы защёлкиваются один за другим. Слишком чётко, чтобы быть совпадением. Шестилетняя тишина, один выживший ребёнок, один “погибший” оборотень, и наркотик, нацеленный не просто на стаю — на меня. На неё.

— Зайди ко мне, — бросаю в трубку, уже набирая Станислава.

Он появляется мгновенно, как всегда. Он уже понял — что-то серьёзное.

— Не справляешься? — усмехается по привычке, но тут же стирает улыбку, когда видит мой взгляд.

Я не отвечаю. Просто киваю на дверь камеры.

— Послушай его, — рычу, проходя мимо, сжимая кулак, в котором всё ещё зудит желание добить.

Отхожу к окну. Молчание гудит в ушах. Пока Станислав слушает, я в голове уже выстраиваю план. Без истерик. Без лишних эмоций.

Шаг первый: найти логово.

Шаг второй: изолировать канал поставки.

Шаг третий: вытащить Ярового. Любой ценой.

Первым пунктом станет стая пум. Яровые. Шесть лет назад они уже провернули трюк, выдернув Алексея из-под моего суда. Тогда отец, Олег Яровой, закрыл все ходы: спрятал сына, подмял дело, разложил нужные купюры по нужным карманам. Я не забыл. Ни одного лица. Ни одного имени.

Теперь всё срастается. Теперь у меня есть повод. И возможность.

Пока Станислав занимается остальными нитями — пробивает счета, маршруты, переписки — я обдумываю, с чего именно начать разговор с Яровым. Вариантов немного. Все — с хрустом костей.

Меня отрывает от мыслей короткий, глухой выстрел. Станислав выходит из камеры, спокойно застёгивая манжету рубашки.

— Псина, — бросает, почти равнодушно. — Не сдержался. Пристрелил.

Он отряхивается, словно просто побывал на пыльной стройке.

— Пошли, — добавляет, даже не оборачиваясь. — Дел ещё много.

И я иду за ним. Потому что охота только началась.

— У меня к тебе просьба, — говорю тихо, когда мы уже почти у выхода. Станислав оборачивается, внимательно смотрит. — Мира может остаться у вас на пару дней? Пока мы с Ильёй займёмся поездкой. Путь до их стаи не близкий, не хочу оставлять ее одну.

Он кивает без паузы.

— Не вопрос. Сабина будет только рада. Ей как раз не хватает женской компании, особенно такой боевой, — усмехается.

— Спасибо.

— Ты ведь знаешь, — говорит он уже чуть тише, — у нас с ней всё будет под контролем. Никто не подойдёт ближе, чем на два метра, если ты не разрешишь.

Я молча киваю.

И этого достаточно.

Глава 50

Кабинет. Всё на своих местах — как и должно быть перед выездом. Бумаги разложены, планшет включён, голова холодная. Почти.

Илья расстилает карту, Дорохов загружает данные на голограмму, отмечает маршруты.

— Есть три варианта, — начинает Илья. — Первый — через центральный пост. Быстро, но можем засветиться. Второй — крюк на север. Дольше, но чище. Третий — вообще через чёрт знает где, но гарантированно без свидетелей.

— Второй, — говорю сразу. — Нам нужна тишина. Мы не войной идём, но и с цветами не появимся.

Станислав в кресле у стены. Тихий, наблюдательный. Но в любой момент готов сорваться. Такой он и был всегда — спокойствие перед рывком.

— Людей сколько? — спрашивает Дорохов.

— Только свои. Без стажёров, без вторых линий.

— Артём, Глеб? — уточняет Илья.

Я медлю. На секунду. Не потому что сомневаюсь, а потому что знаю — они нужны, но не со мной.

— Нет, — отрезаю. — Они остаются с Мираславой.

Станислав поднимает взгляд, хмурится.

— Уверен?

— Более чем. После оборота она нестабильна. Эмоционально — в норме. Физически — привыкает. Но если что-то произойдёт — мне нужен кто-то рядом, кому она доверяет без оглядки.

— Думаешь, ей что-то угрожает? — в голосе друга нет иронии. Только прямой интерес.

— Не исключаю. Мы рвём гнездо. Не факт, что ответ будет только мне.

— И ты всё равно едешь сам? — поднимает бровь.

— Это мой долг, — коротко.

Он кивает, принимает. Без лишних слов. Он бы поступил так же. Сабина справится, девочка под присмотром, а если что — у Станислава свои люди в доме, надёжные.

— Хорошо, — говорит Станислав. — Тогда Артём — охрана, Глеб — разведка. По периметру дома. Только тренировочный двор.

— Они в курсе, — подтверждаю. — Я оставил им приказы. Если что — действуют по ситуации. Без звонков. — Принято, — отзывается Илья.

— Илья поедет со мной, — смотрю на него. — Ты — связь и контроль. Дорохов, ты ведёшь наблюдение с удалённой точки.

— Как обычно, — усмехается Дорохов. — Сижу в тени, пока вы носитесь по чьим-то головам. — Именно.

На стол падает тишина. Финальные приготовления. Мы выезжаем утром.

А пока — последний штрих: я проверяю канал. Внутреннюю связь с ней.

Тепло. Спокойствие. Мира тиха. Значит, Артём и Глеб сделали всё, как я просил.

Теперь я могу ехать. Конечно. Вот продолжение сцены — с живым, чуть ироничным, но в то же время искренним разговором двух мужчин, уставших от войны, но готовых добивать до конца

Спустя час обсуждений все вышли — Илья, Дорохов, оперативники. Подготовка пошла по схеме, а в кабинете остались только мы вдвоём.

Зажигаю сигару. Станислав усаживается на край стола. Берёт одну из моих — жест привычный, почти семейный. Мы с ним много лет в этой игре. Иногда кажется — слишком много.

— Всё началось шесть лет назад. Я это закончу, — произношу глухо, глядя на карту. Затягиваюсь, никотин обжигает горло. Нерв притупляется, но не исчезает.

— Надо завязывать с этим, — выдыхает Станислав. — Город устал быть крепостью. Люди хотят просто жить, не считать, где чья граница и на чьей стороне стрелять начнут.

Он прав. Он всегда был ближе к людям, чем я. У него — улицы, школы, дома, дети. У меня — суды, стаи, кровь, законы.

— Понимаю, — отзываюсь. — Потому и рвём корень. Не просто отрезаем ветку. Это должен быть финал.

— Надеюсь, потом в отпуск, — усмехается, бросая взгляд в сторону окна. — Ты как, Миру куда-нибудь вывезешь?

— Хорошая идея, — усмехаюсь уголком губ. — Тоже хочу ей мир показать. Ну и не только.

— Ага, — прищуривается. — Мишка подстраховался. Я смотрю, запах семейных дел витает в воздухе.

— Скоро, — бросаю коротко, закуривая.

— Так-так… значит, пора ждать пополнения в клане Буровых? — с прищуром тянет Станислав, опершись на подлокотник.

— С тем, как я вкладывался, удивлюсь, если не двойня, — фыркаю, не отводя взгляда.

Он хохочет — так, по-мужски, с хрипотцой. Как давно мы не смеялись? Слишком давно. А сейчас можно. Пока не началась настоящая охота.

— Ты, как всегда, основательно подошёл к вопросу, — качает головой. — Даже не знаю, то ли восхищаться, то ли сочувствовать.

— Лучше сразу крёстным готовься стать, — усмехаюсь. — Всё к тому идёт.

— Стас, — тихо бросаю, глядя в огонь сигары. — Спасибо, что не отговариваешь.

— А смысл? — отзывается спокойно. — Ты бы всё равно пошёл.

Пауза. Он добавляет:

— Да и я бы тоже. А значит — лучше вместе.

Молчим.

В комнате оседает тишина. Только сигары потрескивают, дым стелется по воздуху. Мы оба чувствуем — в животе сжимается, как перед броском. Эта тишина — не покой. Это затишье. Перед чем-то большим. И либо после — будет чисто.

Либо начнётся настоящее. Но если есть шанс положить конец… мы им воспользуемся.

Вечер медленно опускается на город. День выдался тяжёлый — допросы, сборы, решения. Хотел закончить всё раньше, быть дома до темноты, рядом с ней. Но, как обычно, вышло иначе.

Зато теперь я здесь.

Стоит только переступить порог — и всё внутри сжимается. Её запах сразу же сбивает дыхание. Мой. Тёплый. Смешанный с её собственным. Слышу, как сердце меняет ритм. Медведь внутри замирает, а потом будто срывается с цепи. Тоска по ней — животная, обнажённая.

Нахожу её в спальне. Она сидит на кровати, босая, в моей рубашке. Свет мягкий, глаза чуть уставшие, но тёплые. Смотрит прямо. Не прячет взгляд.

Глаза в глаза.

И всё. К чёрту самоконтроль. К чёрту усталость.

Подхожу, рычу — тихо, срывающимся низом. Не как угроза. Как предупреждение. Как зов.

Срываю с неё всё. Каждую ткань, каждый барьер. Прижимаю к себе, вжимаю в грудь, как будто недостаточно близко. Как будто без этого — не дышу.

Её тело помнит меня. Моя кожа жаждет её. Неважно, что сутки назад я имел эту женщину. Хочу ещё. Хочу снова. И буду брать — столько, сколько нужно.

Потому что она — моя. И я не наигрался.

Ещё нет.

— Я скучала, — выдыхает она, хрипло, прерывисто, между поцелуями. Её пальцы запутываются в моих волосах, ногти слегка царапают кожу. Зовет ближе. Кусает губы— дерзко, по-своему.

Моя маленькая, ненасытная девочка.

Ладонь скользит по спине, ниже. По изгибам тела, по бёдрам, туда, где кожа горит. Где её запах — тёплый, сладкий, пронизанный желанием — уже срывает остатки самообладания.

Движение — одно, плавное. И я в ней. Там, где горячо. Где тесно, будто создано только для меня.

Её стон — короткий, сорвавшийся, тянет меня за собой в самое пекло. Мы двигаемся в одном ритме, не думая, не планируя. Только чувствуя.

Она — мой наркотик. Моя необходимость. И этой ночью я снова напомню ей, кому она принадлежит.