Бурый. Истинная для медведя

Глава 40

Беру Мираславу за руку и веду обратно в зал.

Шум, музыка, огни — всё гудит, накатывает волной. Но её пальцы в моей ладони — якорь.

У входа останавливаюсь, наклоняюсь к ней:

— Всё хорошо. Отдыхай.

Целую в висок.

Она кивает — едва заметно. Я отпускаю. Смотрю, как уходит к подругам.

Разворачиваюсь и возвращаюсь туда, где ждут не друзья — собеседники по должности.

Киваю Станиславу — тот чуть отступает, уступая место рядом. Вокруг — ректоры, кураторы факультетов, кулаки с дипломатами.

Говорят о политике, реформах, благотворительности. Всё чинно, по протоколу — но фон напряжён. Слишком много слухов.

— Демид Викторович, — подаёт голос один из ректоров. — Вы же, надеюсь, поддержите вылазку наших выпускников?

Складываю руки на груди, смотрю поверх бокала:

— Такая необходимость?

— Практика, — быстро отвечает второй. — Сейчас в секторах спокойно. Периметры чисты, охотники справляются. Но выпускникам нужна реальная обкатка — под контролем. Один из южных районов. Идеальный вариант.

Звучит дипломатично. Но между строк читается: пустить. Мы всё устроим. Без шума.

Станислав косится на меня. Молчит. То ли соглашается, то ли ждёт, что скажу.

— Если идут — только группами, — говорю. — С обязательной связью, маячками, прикрытием. Никакой самодеятельности.

— Разумеется. Всё по уставу.

— И список мне на стол. Каждый — с профилем и назначением. Без моей подписи никто никуда не выйдет.

Они кивают. Благодарят. Привычно.

Снова смотрю в зал. Вижу, как Мираслава смеётся с подругами.

Она — причина, по которой я не отпускаю всё это на самотёк.

Раньше подобное не особенно волновало. Документы, маршруты, списки — всем этим занимался Илья. У него нюх на кадры, я ему доверял.

Но сегодня всё иначе.

Другая обстановка. Другая ответственность.

И дело не в рейде. Не в выпускниках. А в ней.

Моя девочка — охотница.

Мог бы запереть её дома. Один приказ — и останется. Поворчит, вспылит, будет злиться… А потом простит. Потому что поймёт.

Но стоит ли?

Медведь внутри ворчит — утробно, низко, глухо. Его инстинкт однозначен: пара должна быть в безопасности. Дома. Под лапой. Где тихо, тепло, и ни одна тварь не подберётся ближе, чем я позволю.

По звериным меркам — он прав. Сто процентов.

Но если бы я всегда слушал его — не дошёл бы туда, где стою сейчас. Не стал бы судьёй. Не смог бы смотреть в глаза тем, кто теряет своих.

После ещё пары тем мы со Станиславом отходим в сторону.

— Ты приедешь завтра? — он быстро считывает эмоции на моём лице.

— Думаю, да. Не вижу причин не приходить, — отвечаю с лёгкой улыбкой.

— Вот и прекрасно. Сабина давно хочет с тобой пообщаться.

Он хлопает меня по плечу и уходит.

Смотрю на время. Нам тоже пора.

Даю Артёму знак — пусть готовит машину.

— Милые дамы, позвольте украсть у вас Мираславу, — подхожу, обнимаю девушку за талию и отвожу чуть в сторону.

— Ты не устала?

— Немного, — уклончиво отвечает она.

— Поехали домой, — смотрю ей в глаза и нахожу в них покой для своего зверя.

— Дашь попрощаться? — её голос тихий, но в нём всё ещё звучит улыбка.

— Иди. Я буду ждать у выхода, — отпускаю её, пальцы с неохотой скользят с запястья, и поворачиваюсь к Илье и Артёму.

Домой возвращаемся поздно. Ребят сразу отпускаю — они сегодня отработали на пределе. Сам же поднимаюсь наверх. Свет в спальне приглушён, пахнет её духами и чем-то тёплым, домашним. Она стоит у окна, всё ещё в вечернем платье.

Подхожу. Помогаю расстегнуть замок, обнажая спину. Касаюсь кожи — медленно, чуть дольше, чем надо.

— Ты выглядела невероятно, — шепчу у самого уха.

— Это ты меня такой сделал, — отвечает сонно, почти шутливо, но я чувствую: она вымотана.

— Платье на вешалке не вызывало у меня желания остаться с тобой, — целую в плечо, медленно, вдыхаю её аромат.

— То есть ты хочешь, чтобы я всегда ходила в платьях? — она оборачивается, лениво, с полуулыбкой, но глаза внимательные.

— Хочу, чтобы ты была собой. А ты — не про платья, — сажусь на край кровати, тяну её за руку.

Она садится рядом, прижимается плечом. Тепло. Спокойно.

— Тогда к чему этот взгляд? — спрашивает, не отпуская руки.

— Ты ведь собираешься в первый рейд охотников, да? — смотрю ей в глаза.

Молчание. Потом — вспышка в зрачках. Восторг. Азарт.

— Я доверяю тебе, — сдерживаю зверя, глушу рёв внутри. — Но он… не хочет тебя отпускать.

— А чего он хочет? — шепчет. Прижимается ближе.

Не отвечаю. Просто вдыхаю её запах — кожу, тепло, волнение. И целую. Глубоко. Жадно.

Она — всё. Моя.

Пальцы скользят по спине. Платье соскальзывает, обнажая её. Укладываю на постель, нависаю.

Целую — губы. Шею. Ключицы. Её дыхание сбивается.

Руки чувствуют каждый изгиб. Тело отвечает — дрожью, мурашками, готовностью.

Скользну ниже. Медленно. Целую живот, слышу тихий стон, ощущаю, как она раскрывается.

Её ладони скользят по моей груди. Я — ниже. Кожа под губами — горячая, как шёлк. Живая.

Когда пальцы касаются внутренней стороны бёдер — она замирает. Напряжение — как вибрация в воздухе.

— Всё хорошо? — шепчу, прикасаясь лбом к её животу.

Она кивает. Едва. Пальцы сжимаются в моей руке. Понимаю без слов: я первый.

— Я буду осторожен, — гляжу в её глаза. — Только скажи, если…

Она улыбается. Сдержанно. Но потом тянется ко мне. Целует — уверенно.

Вновь опускаюсь ниже. Медленно, мягко. Изучаю.

Она замирает. Бёдра подаются навстречу. Её трепет — острый, звенящий.

Каждое движение — будто в первый раз.

Вхожу медленно. Чувствую, как она сжимается — узко, горячо, тело не готово, но принимает.

Мира закрывает глаза. Вцепляется в меня — ногти царапают спину, оставляют следы.

Замираю. Даю ей секунду. Сам на грани — медведь внутри ревёт, рвётся вырваться, но я держу. Пока.

— Дыши, — шепчу ей в висок, прижимаюсь крепче. — Всё хорошо. Я с тобой.

Она кивает, почти незаметно. Движется навстречу — неуверенно, но хочет.

Начинаю двигаться. Медленно. Осторожно.

Каждое движение — как толчок по нервам. Она дрожит, дышит обрывками, не знает, куда деть руки. А я знаю. Я веду. Я чувствую её — каждый спазм, каждый отклик.

Моя. Теперь точно. Без сомнений. Без возврата.

Медведь внутри меня рычит от удовольствия. Он ждал. Он знал.

Это пара. Это его. Он взял. И теперь не отпустит.

— Моя, — выдыхаю, целуя её в губы. — Только моя.

Она раскрывается — подо мной, для меня. Движется, впускает глубже.

Трепещет. Но больше не боится.