Бурый. Истинная для медведя

Глава 27

Медведь недоволен. Ворчит. Не отпускает. Хочет остаться. Хочет быть рядом.

Не останавливаюсь у дверей. Не поворачиваю головы. Хотя чувствую её. Её запах всё ещё на коже, в лёгких. Слишком живой, слишком родной.

Она не спит. Я знаю это, даже не глядя. Оборотни чувствуют. Малышка притворяется, будто отдыхает, но я слышу, как бьётся её сердце. Не так, как у спящей. По-другому.

Зверь внутри царапает медленно, хрипло. Рычит: «Останься».

Никто, кроме меня, не разберётся с этим. Работа не ждёт. Я не из тех, кто сдаётся, когда становится тяжело.

Выхожу на улицу. Холодный сквозняк тут же врезается в лицо, выдувая остатки тепла. Надеюсь, она поспит. Ей это нужно. Организм на пределе.

Хотя… с этими двумя? Скрестив руки, замираю на ступенях и слушаю приглушённые голоса за спиной. Глеб и Артём — взрослые, закалённые бойцы. Те, кто ходил в бой стаей и видел смерть вблизи.

Рядом с ней они вели себя так, будто забыли, кто они есть. Словно котята или щенки, потерявшие нюх. Если бы у них были хвосты, они бы уже вовсю виляли ими.

Я сдержанно усмехнулся, но внутри меня что-то сжалось. Ревнивый медведь царапал грудную клетку, но пока не рвался наружу.

«Тихо, медведь, не рычи, — сказал я себе. — Рядом с ней свои, не тронут».

Телефон в моей руке вздрогнул, выдёргивая меня из мыслей. Маленький прямоугольник пластика и металла казался то спасением, то новой удавкой, затянутой незаметно, но намертво.

— Буров, — раздался голос Дорохова, холодный и прямой, как лёд под кожу. — У нас находка. Геолокация уже у тебя.

— Что именно? — спросил глухо, хотя внутри всё сжалось.

— Упаковка, остатки. Всё указывает на тот же состав. Свежесть. Либо только что варили, либо не успели подчистить.

Сел в машину и передал телефон Илье. Он молча принял его и сразу проложил маршрут. Даже не спросил, почему так срочно. Он понимал — если звонит Дорохов, дело серьёзное.

Двигатель зарычал, словно зверь проснулся.

Дом был именно таким, как я и ожидал — заброшенный, с провалившейся крышей и пустыми оконными проёмами. Трава вокруг была выжжена, а на ступенях виднелись примятые, свежие следы. Внутри царили грязь, пыль и запах химии.

Воздух пропитался резким, приторным запахом амфетамина, но под ним скрывалось нечто иное, чуждое и опасное. Яркий свет выхватил людей — моих ребят и людей Станислава.

Волки у периметра, внутри — бойцы, криминалисты и химик в перчатках. Дорохов раздавал команды, говорил мало, двигался быстро.

Каждый шаг отзывался хрустом мусора в тишине.

Прохожу внутрь, и слева замечаю стол с разбросанными остатками порошка, стеклом, ватой и резиной — всё выглядит так, будто здесь только что работали.

— Их спугнули, — говорит Дорохов, не глядя на меня. — Тут были не больше часа назад.

— Или ушли сами, — отвечаю, глядя на брошенный шприц.

Принято. Заменим Ларису другим персонажем — например, фельдшером от группы Станислава или одним из тихих, но толковых экспертов, чтобы не отвлекать Ларису от медцентра и Мираславы.

— Возможно.

— Как она? — Дорохов смотрит внимательно, слишком внимательно. Знает, что спрашивает не просто так.

— Справится, — коротко. — Не сейчас.

Оборвал. Жёстко. Без объяснений.

Не хочу, чтобы вокруг знали. Не хочу взглядов, шёпотов, разговоров в курилках и под нос.

С тех пор как попробовал её кровь, всё изменилось. Привязка стала не просто сильнее, а личной. Вкус её боли остался под языком, а память о ней жгла изнутри. Я стиснул зубы и старался дышать через нос, чтобы не сорваться. Нельзя было терять контроль здесь.

В воздухе витал густой запах химии, пропитанный чем-то мертвым. Не резкой, быстрой смертью, а медленной, грязной, растянутой до предела. Слева в комнате копался Никитин — эксперт Станислава. Он был молчаливым и сосредоточенным, его внимание было приковано только к уликам. Никитин работал в перчатках и маске, освещая место фонариком.

Он даже не здоровается — сразу кивает на металлический поддон.

— Тут не только варили, — бросает он тихо. — Тут что-то испытывали.

— На ком?

— Пока не знаю. Но кровь на стене — свежая. Слой под ней старый. Это не первая партия.

Медведь внутри напрягается, чувствуя угрозу — кто-то испытывал этот яд не на случайных жертвах, а прямо на нас, на оборотнях.

Это уже не просто грязная торговля — это прицельное, продуманное уничтожение.

Я вхожу глубже в дом, и с каждым шагом запах становится тяжелее, гуще, будто сама смерть просочилась в стены.

География крови, угол пятен, мусор в углу — всё говорит о спешке. Место ещё тёплое, как будто за дверью только что кто-то вышел. Они были здесь совсем недавно — почти чувствую их след в воздухе. Телефон вибрирует в кармане — вызов без имени, номер не определён.

Странно. Эти линии защищены. Такие просто так не пробиваются. Прижимаю трубку к уху, не говоря ни слова.

— Буров, — тишина после имени тянется слишком долго. Голос мужской. Спокойный. Скользкий.

— Ну, здравствуй, судья.

Что-то в тоне цепляет. Знакомо. Не лицо — голос. Как будто тень из прошлого заговорила.

— Узнал? — продолжает он. — Нет… Вижу, что нет. Ничего. Это даже забавно.

Я молчу. Слушаю.

Внутри уже поднимается медведь, медленно, тяжело.

— А я вот смотрю… Ты снова вернулся. К девочке.

— Не маловата ли она для тебя, Буров? — голос в трубке скользкий, с ядовитой усмешкой. — Совсем ещё девчонка.

Молчу.

— Интересно, как она наркотик воспримет… — продолжает, будто проверяет границы дозволенного. — Говорят, если колоть по чуть-чуть, особенно таким, как она… становятся очень послушными.

Пальцы медленно сжимаются в кулак.

Не дышу. Не двигаюсь.

Медведь внутри напрягся, выпрямился, но я держу его на цепи.

Пока.

— Ошибаешься, — тихо говорю.

Голос ровный. Холодный. Смертельный.

— Ты ведь всегда любил верить, что всё под контролем. — в трубке усмешка. — А зря.

— Кто ты?

Смех в трубке — тихий, мерзкий, без искренности.

— Думай. Вспоминай. Ты же умный. Судья. А пока — береги её.