Бурый. Истинная для медведя

Глава 3

Шум, гам, суета. Люди движутся по терминалу слаженно, как шестерёнки в механизме. Тележки грохочут по плитке, ленивый голос диспетчера растекается по динамикам, обволакивая бесконечную череду рейсов.

Обычно я уезжаю сразу — приземлился, вышел, сел в машину. Но не сегодня.

Сегодня я жду.

Наводчик должен быть среди прибывших. Тот, кто знает, где прячутся трое оставшихся из группировки.

Толпа рассеивается. Лица сливаются в серую массу. Я быстро сканирую пространство — взгляд, жест, несоответствие.

Выходят пассажиры рейса из Стамбула.

Он среди них.

— Задерживается, — негромко говорит Дорохов. Стоит чуть в стороне, внешне спокоен, но я чувствую его напряжение.

Пожимаю плечами. Через минуту замечаю нужную фигуру.

Худой, невысокий, в мятом плаще. Озирается, будто растерян, но я вижу — он ищет меня.

Наши взгляды пересекаются. Короткий кивок — и контакт установлен.

Мы молча сближаемся.

— Судья Буров, — шепчет он, его голос дрожит, но он старается скрыть тревогу за вежливой маской. — Давайте без лишнего внимания.

Его глаза быстро скользят по мне, оценивая.

— Говори, — коротко бросаю я.

Он облизывает губы, его лицо напряжено.

— Их кто-то прикрывает, — начинает он, но вдруг замолкает.

— Но? — выдавливаю я, чувствуя, как внутри меня поднимается что-то тёмное.

Он шумно выдыхает, его взгляд становится пустым.

— Их уже нет. Кто-то их убрал, — наконец, выдавливает он.

Интересно. Я бросаю взгляд на Дорохова, его лицо непроницаемо, но я вижу, как он сжимает кулаки.

— Выясни, кто это сделал, — тихо говорю я, и Волк кивает, его движение резкое, но без слов.

Возвращаюсь к наводчику, он нервно оглядывается, его глаза бегают.

— Где последний? — спрашиваю я.

Он сглатывает, его голос дрожит.

— В городе. Говорят, он ищет защиты, — шепчет он.

Защиты? В Москве? Я усмехаюсь, но внутри меня что-то сжимается. Глупо.

И вдруг — запах. Резкий, тёплый, он бьёт в нос, проникает под кожу, расползается по венам, будит что-то древнее и тёмное.

Зверь внутри меня поднимает голову. Он не просто насторожен. Он требует.

Моя.

Глухой рык вырывается из моей груди, он вибрирует в костях, заставляя меня содрогнуться.

— Нет, — хриплю, пытаясь сбросить наваждение. Тело напряжено, кулаки сжаты, но я чувствую, как зверь внутри меня не отступает.

Найди. Возьми. Забери.

— Я здесь не за этим, — шепчу, но медведь внутри меня не унимается.

Ты чувствуешь её. Она рядом. Почему ты стоишь?

Я закрываю глаза, пытаясь удержать контроль. Выдыхаю, пытаясь успокоить бурю внутри себя. Но зверь не отступает. Он требует.

Запах. Он здесь. Он вернулся. Он манит, зовёт, дразнит. Этот запах — как удар под дых. Он заставляет сердце биться быстрее, а кровь — кипеть. Я чувствую, как внутри всё сжимается, как натягиваются мышцы, готовые к прыжку.

«Это не имеет значения», — шепчу в ответ.

Костяшки хрустят, когда я сжимаю кулаки. Это просто запах.

«Мы ничего не будем делать», — говорю зверю внутри меня.

Запах исчезает. Он растворяется в ночном воздухе, оставляя лишь лёгкий след. Но внутри меня остаётся пустота.

Я едва удержал медведя. Он был в шаге от прорыва. От того, чтобы вырваться наружу, найти её, прижать к себе. Но теперь всё исчезло. И зверь внутри меня беснуется. Он не может успокоиться. Он не может забыть.

Сжимаю в кармане телефон. Так сильно, что ноют костяшки. Хочется что-то сломать. Хочется разорвать всё вокруг. Но я сдерживаюсь. Я должен. Должен остаться человеком.

Дорохов замечает. Он видит, как я сжимаю кулаки, как мои глаза горят.

— Демид? — его бровь чуть поднимается, взгляд становится пристальным.

Он не понял, что произошло, но почувствовал. Точнее — почувствовал меня. Сбившееся дыхание. Натянутость в голосе. Неуверенность.

— Что-то не так? — мягко, с лёгким наклоном головы.

Пауза. Один лишний вдох. Один выдох.

— Всё в порядке, — отвечаю.

— Уверен? — не отступает бета.

Я не отвечаю. Просто бросаю последний взгляд в сторону терминала. Пусто. Запах исчез.

Чёрный внедорожник катит по ночной Москве. Свет фонарей выхватывает из темноты силуэты зданий, отражается в мокром асфальте.

Охранник за рулём молчит. Сосредоточен. Дорохов рядом, вытянулся в кресле. Наблюдает за дорогой, но я чувствую: часть его внимания на мне. Он заметил. Не понял — но заметил. Я откидываюсь на спинку, сжимаю челюсти. Внутри — глухой рык.

Ты упустил. Потерял.

— Не начинай.

Рывок внутри. Не физический — будто меня ударили изнутри. В грудь. В живот.

Зверь не просто злится. Он в ярости. Ты позволил ей уйти. Сжимаю пальцы. Игнорирую.

— Демид, — снова Дорохов.

Поднимаю взгляд резко, на грани.

— Что?

Он не моргает. Изучает. Голова чуть наклонена — вглядывается.

— Ты не здесь.

Щёлкаю зажигалкой, делаю глубокую затяжку.

— Просто устал.

Он не дурак. Но молчит. Москва впереди. Центр власти. Город, где правит Король.

Станислав Король. Лев. Человек, который превратил столицу в крепость. Теперь это не просто город. Это контроль. При нём оборотни подчинились единой системе. Каждый регион — часть механизма. Каждая стая — шестерёнка. Раньше была война. Теперь — порядок. Мы подъезжаем к отелю. Закрытые этажи. Усиленная охрана.

Охранник выходит первым. Дорохов — следом. Пара шагов, взгляд по сторонам.

Я задерживаюсь в машине. Запах мёда и корицы исчез. Но зверь внутри не успокаивается.

Надо найти её. Выдыхаю. Медленно. Но внутри всё ещё тлеет.

Завтра — встреча с Королём. Сегодня — я дышу. Открываю дверь. Вдыхаю холодный московский воздух. Медведь внутри ворчит. Сильнее. Рвётся. Мышцы напрягаются. Всё тело требует — движения. Погони.

— Не сейчас.

"Всегда не сейчас!" — рычит зверь внутри меня. "А когда?!"

Он пытается вырваться, но я удерживаю его.

Я ощущаю его присутствие: горячий, живой, мой.

Острые когти царапают изнутри, словно пытаясь прорвать оболочку моего сознания.

В зеркале я вижу не себя, а зверя. Его зрачки — расплавленное золото, челюсти сжаты, плечи напряжены, как туго натянутые струны. Моя внешность, мягко говоря, выглядит агрессивно. Неудивительно, что Дорохов с подозрением косится на меня, пытаясь уловить признаки нарастающего напряжения.

Косолапый на грани. Дай выйти. Дай волю.

Я моргаю слишком часто, как будто смогу так сбросить наваждение. Очистить сознание.

Чувствую себя подростком на излёте терпения — взвинченным, наэлектризованным, не умеющим сдерживать себя. Всё внутри — сырой, злой инстинкт.

Гребаный ад.