Бурый. Истинная для медведя

Глава 39

— Такое уже было когда-то, — тихо говорит Владимир, наклоняясь ближе, перекрывая шум зала. Голос ровный, без нажима — будто просто вспоминает. — Лет шесть назад. Тогда весь город гудел — было громкое дело. Вёл его Буров.

Я едва слышно втягиваю воздух.

— Авария, — продолжает он. — Семья погибла. Осталась вроде бы только девочка. Маленькая. Говорят, выжила чудом. Москва тогда была другой — грязной, шумной, гнилой изнутри. Но он дотащил это дело до суда. До конца.

Он говорит спокойно, почти равнодушно. Но внутри у меня всё стягивается — будто петля затянулась под рёбрами. Холодно. Как от сквозняка под кожу.

— Только один оборотень тогда исчез. Был в деле… и стал вне. — Владимир сужает глаза. — Слухи ходили, что его убрали. Но официально — тишина.

Всё.

Одним словом — всё.

Я не чувствую пальцев. Бокал, казавшийся лёгким, выскальзывает. Падает на пол. Хруст. Стекло.

— Мира? — Владимир тут же берёт меня за плечи. Мягко, но крепко. — Эй, с тобой всё хорошо?

С трудом нахожу голос:

— Да… Прости. Просто задумалась.

Он смотрит внимательно. Не верит. Но не давит. Не сейчас.

В ухе — глухо, но ясно — включается голос Глеба:

— Мира, тебе нужна помошь?

Отвожу взгляд. Будто пытаюсь вынырнуть из собственных мыслей.

А внутри — будто кто-то открыл дверь. Ту самую. Давно заколоченную.

Тот день. Те лица. Кровь. Гул в ушах.

Шесть лет назад. Это была я.

— Я пойду… подышу, — говорю, не глядя ни на Владимира, ни в пустоту перед собой. Мягко. Почти шёпотом. Но достаточно громко, чтобы услышали оба — он рядом. И Глеб в ухе. Разворачиваюсь. Не бегу. Просто иду. Мимо колонн. Вдоль ограды. Сквозь полутень сада.

Под ногами — шуршит листва. В воздухе — прохлада, влажная, вперемешку с цветами и вечерней землёй. Вдох — будто через иглы. Больно. По-настоящему.

Сад тихий, уединённый. Здесь не слышен шум праздника, и это именно то, что мне сейчас нужно.

Останавливаюсь и закрываю глаза. Внутри всё будто скрутилось в тугой узел.

Шесть лет назад был суд. Я помню всё до мелочей. Я — единственная, кто выжил в той трагедии.

Демид знал об этом всё это время. Знал и молчал. Почему? Я пытаюсь найти ответ в его поступке. Может, он хотел не напугать меня раньше времени? Или хотел дать возможность справиться с этим, не сломаться под тяжестью воспоминаний?

Или были причины, о которых мне не следует знать? Я не могу отделаться от мысли, что здесь что-то большее, чем просто желание меня защитить.

Сжимаю кулаки и глубоко вдыхаю. Не плачу. Сейчас не время для слабости. Нужно всё обдумать, собраться с силами и поднять голову. Я должна разобраться во всём этом.

Я уверена, что ответы найдутся, и я смогу их принять. Я справлюсь.

В ухе — тишина. Глеб, кажется, понял: сейчас лучше молчать. Но внутри гудит одно: почему он ничего не сказал?

У дальнего края дорожки замечаю Артёма. Стоит как бы случайно. Взгляд ни за что не цепляется. Но я знаю — он следил. Не охранял. Держал рядом. Медленно поднимаю руку. Кивок, короткий жест: всё в порядке. Пока. Он не двигается. Только еле заметно кивает в ответ и уходит в тень.

За спиной раздался тихий, твёрдый шаг. Я почувствовала, как кто-то приблизился ко мне. Знакомый запах, мягкая и тёплая ткань пиджака…

— Поговорим? — раздался низкий, ровный голос.

Знала, что он знает. Не обернулась сразу. Стояла неподвижно, дышала, пытаясь сдержать бурю внутри. Потом медленно развернулась. Его лицо было спокойным, но в глазах читались внимание и забота. Он слышал всё и был готов поддержать разговор.

— Ты знал, кто я такая? — мой голос дрожал, в нём звучали горечь и растерянность.

Демид посмотрел на меня прямо, не прячась. Я увидела в его глазах искренний интерес и готовность понять. Голос — всё такой же ровный. Но в нём появляется вес.

— Запах. Инстинкт. Ты прошла мимо меня. А когда Илья на следующий день принёс досье — я открыл документы и… Увидел. Фамилию. Возраст. Архив. Ты — та девочка.

Я молчу. Всё внутри сжалось, как в кулак. А он продолжает:

— И с того дня всё изменилось. Я не искал тебя. Не преследовал. Но теперь ты — часть моей стаи. Моя. Не потому что это красиво звучит. Потому что так есть.

Я отвожу взгляд. Слишком многое стучит внутри.

— Почему ты не сказал сразу?

— А ты была готова услышать?

Он делает шаг ближе. Почти вплотную.

— Я не прятал правду, Мира. Просто ждал момента, когда ты увидишь не судью. А меня.

Отвожу взгляд. Слишком много. Слишком вдруг. Грудь сдавливает — не от злости. От осознания.

Он не двигается. Стоит рядом.

— Ты молчал, — шепчу. — После аэропорта. Когда понял, кто я.

— Молчал, — кивает. — Осознанно.

— Почему?

Он чуть выдыхает. Смотрит прямо, не прячет ни взгляда, ни смысл.

— Эти две недели… я смотрел на тебя. Как ты живёшь. Дышишь. Смеёшься. Тренеруешься. Ты сильная. И ты не сломалась. Я не хотел, чтобы ты увидела во мне только судью. Или того, кто связан с твоим прошлым.

Я молчу. Он продолжает, чуть тише:

— Ты многое во мне увидела. Больше, чем другие. А если бы я сразу сказал, кто я и как связан с твоим прошлым… Всё бы изменилось. Всё бы свелось к аварии. К делу. К боли.

— А что изменилось бы для тебя?

Он смотрит серьёзно:

— Ничего. Ты была важна и до того, как я понял, кто ты. Просто стала ближе.