Бурый. Истинная для медведя

Глава 37

Два часа — именно столько мне понадобилось, чтобы заглушить внутренний гул. Чтобы медведь успокоился, насытившись её запахом, её голосом, её доверием.

Мираслава пахла мхом и солнцем, когда засыпала, уткнувшись лбом в мою шею. Сначала говорила — вспоминала первый год обучения, тренировки, слёзы, злость, желание всё бросить. Зверь внутри слушал молча, дышал вместе с ней. Не вставлял ни звука. Потому что она — не просто говорила. Она раскрывалась. Доверяла.

Что-то тёплое. Вязкое. Тихое.

Я никогда не был мягким. Никогда не был тем, кто сидит у постели или слушает признания. Но с ней… всё иначе. Мираслава — это постоянная угроза моим границам. И, чёрт возьми, я не хочу их защищать.

Когда она проснулась — мы уже подходили к дому. Я чувствовал, как её дыхание меняется, как тело шевелится, как пальцы слабо цепляются за мою шерсть.

Возле дома нас встречает Глеб. Стоит, как всегда, расслабленный, но глаза внимательные. В руках — бутылка воды, крутит её пальцами.

— Ну вот, стоило на пару часов выпустить, и они уже как будто век в лесу прожили, — лениво бросает он.

Смотрит не на меня — на неё. На то, как она лежит, прижавшись к шее, как будто это нормально.

— Мира, признайся, он тебя к берлоге приучает?

Чувствую, как она шевелится. Просыпается. Медленно. — Мы всего пару часов гуляли, — бормочет, хрипло и чуть раздражённо.

— Ага, и вернулись как после отпуска, — не отстаёт Глеб. — У тебя вид “счастливо вымотанной”, у него — хищник на дожоре.

Рычу. Не громко, но достаточно, чтобы он понял: хватит. Глухой, тяжёлый звук из груди — не угроза, но напоминание. Кто тут главный.

— Вот. Подтвердил, — фыркает Глеб, но делает шаг назад, по-волчьи осторожно. Хвостом бы махнул, если б был.

Мираслава начинает сползать, помогаю — подаюсь вниз, подставляю бок, сгибаю лапу. Она соскальзывает осторожно, руки чуть дрожат.

Только когда её ноги касаются земли, позволяю себе смену формы.

Глеб наблюдает с улыбкой, готов выдать ещё одну фразу. Я вижу, как губы дёргаются.

— Вам только табличку повесить осталось: “Опасно. Тренировки и объятия по расписанию”.

Я даже не вздыхаю.

— Табличка будет на твоей койке, если не заткнёшься, — бросаю мимоходом.

Он делает театральный жест ртом: мол, молчу, молчу. Отступает, но с довольной ухмылкой. Волк. Всегда найдёт, где подколоть — если уверен, что за это не отгрызут ухо.

А я смотрю на Мираславу. Она улыбается, хотя и старается спрятать это. Щёки всё ещё розовые. Волосы растрёпаны. Запах леса, травы и меня — впитался в неё так, что чувствую даже в человеческом обличье.

— Пойдём пообедаем. А потом поговорим, — тихо бросаю, беря её за руку.

Она не возражает. Не дёргается. Просто идёт рядом, слегка сжимая мои пальцы. Тепло её ладони ощущаю отчётливо — не жаркое, не пульсирующее, а ровное. Спокойное.

На кухне — всё готово. Лазанья, салат, бокал воды. Без изысков, но сытно. Удобно. Домашне. Она ест с аппетитом, даже не подозревая, насколько непривычно для меня — просто сидеть за столом и наблюдать, как кто-то уплетает еду, которую не отдал в протокол, не заказал в переговорке, а выбрал сам. Для неё.

После обеда веду её в кабинет.

Как только входим — она останавливается. Погружается взглядом в пространство. Это не комната. Это — мой порядок. Моя система. Архивы, папки, папки, книги. Полки выстроены чётко. Каждая вещь на своём месте.

Она делает несколько шагов вперёд и останавливается у витрины. За стеклом — статуэтка. Золотой орёл, с расправленными крыльями. Без таблички, без нагромождений. Всё, как я люблю — сдержанно, но ясно.

— Ого, — выдыхает. — Вот это круто… Это что, приз?

— За работу, — коротко отвечаю. — Судебное дело особой категории. Тогда было жарко.

— Тебя наградили?

— Скорее, признали, что был прав. Даже если половина Совета сперва считала иначе.

— Но награду дали, — поднимает на меня взгляд.

Я киваю. Она улыбается — искренне, с лёгким оттенком восторга. Для неё это важно. Для меня — просто знак. Но то, как она на него смотрит, делает эту вещь чем-то большим.

— Присаживайся, — киваю на кресло. Сам устраиваюсь за столом. Спина привычно выпрямлена, локти на подлокотниках. Слежу за ней. Она медлит, потом садится. Не напротив, а немного по диагонали — как будто ближе, чем положено.

И всё равно — держит дистанцию. Физическую. Эмоциональную — не очень.

Вдыхаю глубже. Нужно говорить по делу.

— Завтра у тебя выпускной. Помнишь наш уговор?

— Помню, — чётко. Без сомнений. — Ты со мной.

— Да. И не только я.

Пауза. Она не перебивает. Слушает.

— Обстановка в городе нестабильная. Вечер — открытый. Площадка — большая. Люди — разные. Потому мои ребята будут охранять территорию, работать по периметру. В зале, у входов, на выезде. И — Глеб с Артёмом. Лично. Только за тобой.

Она хмыкает:

— Прямо как охрана президента.

Я усмехаюсь краем губ.

— Почти. Только я не президент. И ты — не объект. Ты моя. И я не позволю, чтобы кто-то подошёл, если ты не захочешь.

Она на секунду замирает. А потом кивает. Медленно. Уверенно. Без слов.

— У тебя есть время подготовиться, — говорю спокойно, отпуская Мираславу.

Она не задаёт вопросов. Просто кивает и уходит лёгким шагом, почти бегом. Волосы прыгают на плечах, тишина за ней будто подсвечивается её присутствием. А я уже переключаюсь.

Планшет. Сводки. Зацепка от Дорохова — короткий выброс IP, неприкрытая вспышка в шифровке, едва уловимая, но настоящая. Такой след не оставляют случайно. Это была ошибка. И таких больше не будет.

Подзываю Артёма.

Он появляется молча, но глаза внимательные. Чуть прищурен — уже в работе.

— Узнай всё, что сможешь, — бросаю. — Быстро. Тихо. Без следов.

— Под маской или открыто?

— Смотри по ситуации. Главное — не вспугни. Нам нужна не паника, а путь.

— Принято, Демид Викторович, — короткий кивок, и барс уже исчезает в коридоре.

Дальше — Илья. Тот никогда не спешит, но появляется вовремя, как будто знает, когда его позовут.

— Завтра выпускной, — начинаю. — Нужна полная готовность. Команда — в полном составе. Отпечатки, каналы, машины, связи — всё должно работать, даже если сядет свет в половине города.

— Уже работаем, — отвечает спокойно. — Периметр вокруг площадки усилен. С внешней стороны — две группы наблюдателей, по периметру — пятеро. Внутри — наши, под видом персонала. В зале — Глеб и Артём, ближний круг.

— Бронежилеты?

— У охраны — лёгкие под одеждой. У тех, кто ближе — с усилением. Глушилки подготовлены. Маршрут твоей машины продублирован, смена транспорта — в экстренном протоколе.

— Хорошо. Если кто-то дернется — не предупреждать. Сразу работать.

— Понял, — чуть наклоняет голову. — Есть ещё кое-что. Один из входов — слишком открытая зона. Можем перекрыть, но будет заметно.

— Слишком заметно — значит, правильно. Сделай это. Пусть знают, что охота отменяется.

Илья кивает. Ни вопросов, ни пафоса. Он знает: если я говорю перекрыть, значит, вариантов нет.

Когда он уходит, в комнате вновь становится тихо.

На поверхности — покой. Но под ним — натянутость. Сжатая пружина.