Мой Призрак

ГЛАВА 4

Валентина

Глухое, первобытное рычание вырывается у него из горла.

— Ты не будешь танцевать здесь, — заявляет он.

Мои губы приоткрываются от шока. Его взгляд падает на мой рот и задерживается там.

— Почему?

Я вздрагиваю, когда рука спереди обхватывает мое горло, сжимая его. Сильные пальцы словно ожерелье, держат меня в полном подчинении. Иллюзия безобидности, которую он до этого проецировал, исчезла без следа, уступив место темной версии.

В его черных, как обсидиан, глазах бушует водоворот эмоций.

Гнев. Голод.

Желание.

И искра опасности, когда повторяет: — Ты не будешь здесь танцевать.

Я облизываю губы.

— Тебе понравилось. Тебе понравилось, как я танцую.

— Нет.

В образе, который играю, я осмеливаюсь на то, на что настоящая Валентина никогда бы не решилась. Но Мисти? Ее это даже не смущает.

Тянусь и прижимаю ладонь к паху, поверх брюк. К его очень твердому члену.

Он дергается под моей рукой, и мои щеки вспыхивают в ответ.

— Он говорит, что тебе понравилось, — парирую я.

Его верхняя губа чуть приподнимается, взгляд скользит по моему лицу. Голос становится еще ниже.

— Осторожно, — предупреждает он, крепче сжимая мои волосы.

Это слово вибрирует на его губах, будто падая мне прямо в ухо.

— Тебе понравилось, — повторяю, убирая руку. — Я честно заслужила эту работу.

— Я сказал нет.

Во мне закипает раздражение. Я не понимаю. Ему очевидно понравилось то, что я делала.

— Почему?

— Я не обязан тебе объяснять.

Раздражение перерастает в гнев. Я слишком много вложила в этот план. Слишком долго шла к этому, чтобы позволить какому-то незнакомцу встать у меня на пути.

— Тогда я пойду танцевать в другое место, — бросаю, вызывающе поднимая подбородок, насколько позволяет его рука, все еще сжимающая мою шею. — Говорят, в Tanta сейчас как раз набирают девушек.

Tanta самый крупный и прибыльный клуб картеля. Надеюсь, что угроза уйти к конкурентам Firenze его заденет.

Я пытаюсь встать, но его рука сжимает мое горло сильнее, почти перекрывая кислород. Это четкое предупреждение, но я не отступаю. Он не понимает, что готова рискнуть жизнью, лишь бы получить эту работу. И что хуже всего, это давление мне нравится.

Мои веки дрожат, закрываются. Я пытаюсь подавить физическую реакцию на его грубость, но чем больше борюсь с этим, тем сильнее она становится.

Когда открываю глаза, наши взгляды сталкиваются. Его зрачки расширены, в глазах тлеет ярость. Моя угроза не осталась без внимания. Какая бы ни была у него причина не пускать меня на сцену Firenze, он явно не хочет видеть меня нигде больше.

— Назови свое имя, — требует он.

Его лицо словно высечено из гранита, предупреждая не лгать снова. Но назвать свое настоящее имя, значит поставить под угрозу свою жизнь.

— Мелоди.

Мелоди Мартинес. Это имя я использовала для фальшивого удостоверения и банковского счета, которые помог достать Хоакин. Сначала он отказался, говоря, что Тьяго его убьет, когда узнает. Но потом все же уступил, устав от моих уговоров.

Его челюсть дергается. Несколько долгих секунд молчит. Я начинаю верить, что он мне поверил… Пока его палец не перемещается с горла к нижней губе. С виду — ласка. На деле — угроза.

Его слова только подчеркивают это: — Ты очень красивая… лгунья, Мелоди.

По коже прокатывается волна пустоты и холода. Он почувствовал, как участился мой пульс, когда соврала.

С вызовом смотрю на него.

— Я не лгу.

Его губы растягивает мрачная улыбка.

— Ты хоть понимаешь, куда пришла?

У меня кружится голова от резкой смены темы. Он говорит не о клубе. Он спрашивает, знаю ли я, что скрывается за его фасадом.

— Да, — тихо отвечаю я.

И внезапно на меня накатывает мощная, неожиданная волна печали. Как бы я хотела дать тот же ответ полтора года назад. Тогда Адриана была бы жива.

— Говоришь, знаешь, куда пришла, — он смотрит на меня оценивающим взглядом. — И ты правда думаешь, что я позволю лгунье работать здесь? — рычит он.

Стараюсь вложить в ответ как можно больше правды: — Послушай, мне плевать, что у вас тут происходит. — Правда. — Мне нужна эта работа. — Технически, тоже правда. — Мне нужны деньги. Пока вовремя платят то, что причитается, мне абсолютно плевать на все остальное. На меня можно рассчитывать. — Ох, вот это уже наглая ложь.

Он накручивает мои волосы на кулак, и слегка тянет, движение менее жестокое, чем когда он впервые схватил меня, и в его глазах появляется новая волна возбуждения. Ему явно нравятся мои волосы. И мне не по себе от того, что что сама не остаюсь равнодушной к нему.

Его голос становится гортанным, когда спрашивает: — Почему именно стриптиз?

Я едва поспеваю за тем, как он перескакивает с темы на тему. И делает это намеренно, чтобы сбить меня с толку, вынудив проговориться. Но он не знает, с кем имеет дело.

— Я же сказала, стриптиз — семейный бизнес, — отшучиваюсь. — Видел бы ты, что вытворяла моя бабушка, когда крутилась на шесте в свои лучшие годы.

Он рычит, юмор его не впечатлил.

— Правду, Мелоди.

— Я не обязана перед тобой отчитываться.

— Ты хочешь эту работу или нет?

Раздраженно прищуриваюсь.

— Начинаю думать, что только в том случае, если мне гарантируют, что я не буду с тобой пересекаться. Ты скоро закончишь свои игры?

— Почти, — отвечает он без эмоций. — Ты ведь даже не спросила, кто я.

Пожимаю плечами.

— А мне плевать.

В его глазах вспыхивает пламя.

Неправильный ответ.

— Можно мне встать? — пытаюсь я.

— Нет, — рычит в ответ. — Более того, тебе стоит привыкнуть стоять на коленях передо мной.

Мой разум протестует от его намека. Но тело… тело будто тянется к нему, когда костяшки пальцев едва касаются кожи, скользя от шеи до ключицы. Дыхание сбивается, рука опускается ниже к шнуровке на боди. Он не касается обнаженной кожи, но по груди уже бегут мурашки от близости.

Он внимательно следит за движением своей руки, и замечает, как моя кожа реагирует на малейший намек на его ласку.

— Сними это, — хрипло приказывает он.

— Ч-что? — заикаюсь я, уверенная, что ослышалась.

Он цепляется пальцем за петельку, удерживающую шнуровку, его взгляд неотрывно прикован к моей груди.

— Если хочешь танцевать здесь, снимай. Покажи мне.

Палец скользит под шнуровку, слегка касаясь ложбинки груди. Едва ощутимо, но я все равно задыхаюсь.

Его глаза резко возвращаются к моим от этого эротичного звука. Зрачки медленно расширяются, взгляд тяжелеет. Выражение лица настолько яростно чувственное, что становится почти невозможно выдержать зрительный контакт. Но что-то подсказывает, что если отведу взгляд, он сорвется.

Как бы то ни было, не уверена, что он не набросится, даже если не отведу взгляд.

Дышать становится трудно. Воздуха будто не хватает с каждой прошедшей секундой напряжения. Я все еще стою на коленях на сцене, а он — перед ней, возвышаясь надо мной. Кажется, мы застыли во времени, соединенные взглядами, пока я не приму решение.

Устав ждать, он решает за меня.

Палец снова скользит вверх по ложбинке груди, и с моих губ срывается дрожащий выдох.

Что-то темное и необъяснимое шевелится у меня под ребрами, когда его лицо искажается от желания.

Рука скользит к моему плечу, палец цепляется за верхний край рукава боди. Он наблюдает за мной, не упуская ни малейшей детали, пока медленно тянет ткань вниз по изгибу плеча. Материал натягивается.

Как живая метафора того напряжения, что повисло между нами, и я боюсь, что оно сейчас лопнет. Но его взгляд не отрывается от моего лица ни на секунду, пока он стягивает ткань вниз.

Сердце колотится так сильно, что, кажется, вот-вот выпрыгнет и упадет на пол. Если я сейчас же не остановлю его, он стянет ткань достаточно низко, чтобы обнажить грудь.

Мои губы приоткрываются, он замирает… Но я… Ничего не говорю.

Его глаза становятся черными, и я вижу, что он вот-вот набросится на меня. Прижмет к полу и будет трахать, пока я не потеряю рассудок. Засунет язык мне в рот… и между ног…

— Босс.

Незнакомец замирает, его лицо мгновенно темнеет, челюсть сжимается.

Он отпускает меня, волосы волнами медленно падают вокруг плеч, засовывает руки в карманы, затем разрывает наш зрительный контакт, оглядываясь через плечо на того, кто нас прервал. И отходит, создавая дистанцию.

Заклятие мгновенно снимается. Я оседаю, дрожа от облегчения, сердце бешено стучит. Мой разум возвращается, вместе с осознанием того, чему чуть не позволила случиться.

Кажется, они перекидываются парой слов, но я ничего не слышу. Живот сжимается от тошнотворного чувства, почти такого же сильного, как еще не остывшее возбуждение, и наклоняюсь вперед, опираясь на ладони.

Почему я предаю Адриану раз за разом?

Незнакомец оборачивается ко мне, его взгляд цепляется за спущенный рукав. Когда он натягивает его обратно на плечо, я вздрагиваю.

Мне не нужно смотреть ему в лицо, чтобы понять, что его явно не устраивает моя реакция.

— Ты принята, — говорит он. Мои глаза распахиваются от неожиданной радости, и его губы кривятся в ответ. — Но никакой наготы, ни частичной, ни полной. Никаких приватных танцев или танцев на коленях, — продолжает он. — Ты можешь танцевать в полностью закрытой одежде, и все.

Я хмурюсь. Он сильно ограничивает мои действия. Ни одна нормальная танцовщица не согласилась бы на такие условия, особенно если это напрямую влияет на размер заработка.

— Тогда я не заработаю много чаевых, — замечаю я. — Мне нужны приватные танцы.

— И еще, — продолжает он, как будто я ничего не сказала. — Тебе также запрещено садиться на шпагат, который ты показала ранее.

Я перевожу взгляд на дверь, где стоит второй мужчина, частично скрытый в тени. В отличие от своего босса, он будто часть этого здания, вместе со всей его жестокостью и мраком. Он воплощение насилия: суровая, брутально красивая внешность, цепкий и осуждающий взгляд. Я сразу понимаю, что ему не нравится то, на что он только что наткнулся.

Мне тоже, приятель, — мысленно фыркаю я.

Он проводит рукой по челюсти, показывая изувеченные костяшки, которые слишком часто ломались. Излучает агрессию, как телом, так и духом. Его оценивающий взгляд пробегает по мне, заставляя кожу покрыться мурашками.

— Кузен, — снова зовет он, голос звучит как предупреждение, смысл которого не понимаю.

Я же сверлю взглядом его босса.

— Эй? — раздраженно произношу, вставая и кладу руки на бедра. Зеленые глаза скользят к моим рукам, и мгновенно темнеют. — Ты вообще слышал, что я сказала? Мне нужны чаевые.

Он хмурится, лицо становится холодным.

— Можешь подрабатывать в баре или разносить напитки. Это мои условия.

Скрываю свою реакцию, чтобы он ее не увидел. Если буду разносить напитки в приватных комнатах, то это даст доступ к информации, тот, которого у меня бы не было, останься я на сцене, вдали от разговоров. Для Валентины это идеально. Но Мисти, или Мелоди, продолжила бы спор.

— Почему тебе не все равно? — спрашиваю. — Предположу, что твои VIP-клиенты хотят стриптиз. Разве ты не должен быть в восторге от перспективы большей наготы?

— Только не от тебя, — резко отсекает он.

— Ауч.

Он, похоже, что-то слышит в моем голосе, потому что снова встречается со мной взглядом, и на этот раз не скрывает эмоции. В его глазах вспыхивает пламя голодного желания. Одним лишь взглядом он показывает все нечестивые, греховные, а в некоторых странах, возможно, и противозаконные вещи, которые хочет со мной сделать.

Но помимо желания, есть еще интерес. Нет, явное любопытство. Он смотрит на меня как на головоломку, которую нужно разгадать, на загадку без ответа, и вот это намного опаснее простой похоти.

Такой уровень внимания я должна была избежать, когда сегодня вошла сюда. Он ясно дает понять, что бы тут сейчас ни произошло между нами — это еще не конец.

— Ох, — вырывается у меня.

Он тихо хмыкает, тот же манящий звук, что и раньше, и с окончательностью добавляет: — И без пиротехники.

— Пиро-что?

— Пиротехнических эффектов, — уточняет он. — Никаких трюков с огнем.

Я фыркаю.

— Думаю, справлюсь.

Он ухмыляется, его взгляд еще раз скользит по мне сверху донизу.

— В этом я не сомневаюсь.

— Маттео, — рявкает его напарник, теперь уже явно раздраженно.

Одного этого слова хватает, чтобы весь жар, пылавший в теле, в одно мгновение исчез.

— Маттео? — сиплю я. — Это твое имя?

Кровь отливает от головы. Я вдруг становлюсь такой легкой, что боюсь упаду в обморок.

В его взгляде вспыхивает игривый огонек.

— Я думал, тебе не интересно узнать?

— Скажи свою фамилию, — требую я. И оба мужчины отчетливо слышат в моем голосе нотки отчаяния.

Незнакомец сокращает расстояние между нами. Теперь, когда стою на подиуме, я немного выше его, и он вынужден поднять руку, чтобы взять меня за подбородок.

— Ты сказала, что знаешь, где находишься, — его голос, как расплавленная патока — густой, тягучий, соблазнительный, но теперь он не очаровывает. Теперь от него кровь стынет в жилах. — А если знаешь это место, то знаешь и мою фамилию, pavona.

Итальянское слово, прошептанное как ласковое прозвище, бьет меня, как выстрел.

— Нет… — качаю я головой. — Не знаю.

— Леоне, Мелоди, — мурлычет он, сжимая мой подбородок. — Меня зовут Маттео Леоне.

Ледяной холод пробирает позвоночник и опустошает желудок. Каждая клеточка покрывается смертоносным инеем, настолько сильным, что не могу пошевелиться.

Он смотрит, как мое лицо застывает от ужаса, глаза замечают слишком многое, а затем просто уходит. Его напарник следует за ним. Дверь закрывается с тихим щелчком, и я от отчаяния падаю на колени.

Все гораздо хуже, чем могла себе представить. Я такая дура. Такая, черт возьми, глупая, что даже не предположила такую возможность.

Он не какой-то там кузен Леоне. И даже не просто кто-то из окружения семьи.

Он сын Леоне.

На этот раз, когда поднимается тошнота, я не в силах ее сдержать. Меня выворачивает прямо на сцену.

Я только что провела тридцать минут с мужчиной, который, скорее всего, убил мою сестру.