Мой Призрак

ГЛАВА 33

Валентина

Маттео одевается, целует меня, выходит из квартиры и снова исчезает из моей жизни.

Когда прихожу в Firenze на вечернюю смену, в воздухе чувствуется тревога. Она в приглушенных разговорах в VIP-залах. В быстрых, настороженных взглядах, которыми мужчины обмениваются через плечо. В поредевшей толпе и напуганных посетителях.

Фамилья пошатнулась — два нападения на руководство остались без ответа, и исчезновение Маттео, который все это время ищет отца, никого не успокаивает.

Это все почерк Тьяго.

Месяцы назад я обвинила брата в том, что он ничего не делает, чтобы найти убийцу Адрианы. И вот теперь он решил сделать самое безумное — похитить Дона Итальянской мафии.

Придется извиниться при следующей встрече.

С каждым днем без Маттео мне все тяжелее. Я хочу спросить, что он собирается делать, если найдет отца живым. Хочу спросить, как он себя чувствует в роли временного Дона. Это ведь была его мечта, хотя, наверное, не при таких обстоятельствах.

Если бы я знала, где он. Если бы он хотя бы написал. Но нет.

И если раньше просто скучала, то теперь злюсь.

Он заставил меня открыться, заботился. Зачем? Чтобы потом снова исчезнуть на неделю без единого слова?

У него есть телефон, он мог бы им воспользоваться.

На восьмой день его отсутствия, ближе к закрытию, в двери VIP-зала врывается Энцо.

Сердце пропускает удар, как только его вижу. Он все это время был с кузеном, а значит, если он здесь, то Маттео где-то рядом.

Неважно.

Я собираюсь вести себя хладнокровно.

— Энцо, — слышу свой голос.

План провалился с первой же попытки.

Он оборачивается и смотрит на меня. Лицо бесстрастное, но взгляд внимательный.

Я не трачу время на «привет, как дела». Он и так знает, зачем подошла.

— Ты видел Маттео?

Гордость царапает изнутри от необходимости спрашивать, где его босс, но за кипящей внутри злостью кроется беспокойство.

Если он знает, что за похищением стоит картель, то наверняка идет за моим братом и его людьми. А я знаю, насколько они опасны и безжалостны, особенно если итальянец, тем более Леоне, перейдет им дорогу.

Мне нужно знать, что он жив и в порядке.

— Он... — сглатываю, ломая пальцы. — С ним все в порядке?

Энцо изучает мое лицо и наконец говорит: — С ним все в порядке.

— Хорошо, — отвечаю я, но он больше не говорит. — Это хорошо.

Переминаюсь с ноги на ногу, не зная, как спросить, когда увижу Маттео снова. Любая формулировка будет звучать отчаянно.

Энцо не сводит с меня глаз. Потом раздраженно цокает языком и отводит взгляд.

— Сейчас Маттео временный Дон, пока не найдут Аугусто. Если найдут, — добавляет, и я не пропускаю легкую улыбку, намекающую, что он надеется, что этого не произойдет. — Он занят, управляет Фамильей и одновременно ищет отца. Поэтому его не было. — Опускает взгляд, явно испытывая неловкость. — У него другие приоритеты. Сегодня он должен встретиться с Мариной и ее семьей, чтобы официально объявить о помолвке и назначить дату свадьбы.

Боль взрывается внутри. Давление распирает грудную клетку, сжимая сердце и легкие так, что невозможно дышать.

— Ох, — это скорее выдох, чем ответ, тяжелый и опустошенный. — О...

Один слог. Но в нем все.

Как и в том взгляде, который бросает Энцо. Взгляде, опасно близком к жалости.

Он ведь предупреждал.

Ты будешь сидеть в первом ряду, наблюдая, как он смотрит на другую женщину, идущую к нему под венец.

Удар в животе так же разочаровывает, как и болит, словно меня сбросили с девятого облака, и я рухнула с высоты десятков тысяч футов.

Похоже, веселье закончилось.

Вот так просто.

Я не ожидала, что это будет похоже на нож в сердце.

Когда Энцо кладет руку мне на плечо, чувства, похожие на предательство и обиду, отступают под пылающее, отчаянное желание отомстить.

— Мне жаль, — говорит он.

— Не о чем жалеть, — выпрямляю спину. Его рука тут же опускается. Я смотрю ему прямо в глаза. — Спасибо, что сказал.

Разворачиваюсь и ухожу, но не за бар, как должна бы, а прямиком в гримерку для танцовщиц. Если Маттео был занят помолвкой со своей прекрасной невестой, пока я сидела дома и скучала, пусть попрощается со своими «правилами». Я не позволю сделать из себя дуру.

Роюсь в общей куче костюмов, хватаю первый попавшийся и направляюсь в уборную. Мимо проходит Аврора.

— Я видела, как ты выбежала из бара. Что случилось? — Она идет следом. — Все в порядке?

— Прекрасно, — бросаю и с грохотом захлопываю дверь. — Просто идеально.

— Угу. По голосу слышно. Что произошло?

— Ничего. Я сегодня выйду на финальный номер.

Слышу, как она ахает за дверью.

— В смысле? Ты собираешься танцевать?

Маттео говорил, что всегда следит за мной. Ну так пусть смотрит.

— Ага.

— Ты уверена, что это хорошая идея? Валентина, — она понижает голос. — Маттео взбесится, когда узнает.

А я тем временем натягиваю костюм. И все, о чем могу думать — это о том, как он заставил меня говорить. Заставил рассказать про Адри, вытащил воспоминания, которые глубоко закопала. А потом просто отодвинул меня в сторону, даже не удосужился сообщить.

Я мстительная?

Да.

Это по-детски?

Да

Но поможет ли мне это почувствовать себя лучше?

Да.

Распахиваю дверь и выхожу. У Авроры отвисает челюсть, когда видит, во что я одета.

— Ему будет плевать, — подхожу к зеркалу и наношу вишневую помаду.

Эта мысль оставляет во рту кислый, горький привкус.

— Он не то что не плюнет. Он взорвет это место вместе со всеми нами, если ты выйдешь в этом на сцену.

Интересно, а Марина знает о его фобии? Она уберет все свечи, спички и зажигалки из дома? Будет ли проверять, чтобы плита была выключена, когда он у нее? Или это только я такая?

— Хорошо, что его здесь нет, чтобы это увидеть.

Она остается стоять с открытым ртом, пока вылетаю из гримерки.

Нахожу Джулиану прямо перед выходом на сцену. Она работала с Арабеллой, и я все это время держалась от нее подальше.

— Я выхожу вместо тебя, — заявляю я.

— Что? Нет, сейчас моя очередь! — Она скрещивает руки на груди. — И вообще, ты же больше не танцуешь.

— Все чаевые будут твоими. Просто сядь и наслаждайся отпуском за мой счет.

С этими словами выхожу на сцену.

Включается музыка, которую выбрала Джулиана. Не мой выбор, но я справлюсь. Разворачиваюсь спиной к публике и начинаю двигать бедрами в ритм. Толпа тут же оживает, раздаются одобрительные свистки и похотливые крики из пьяных ртов.

Я опускаюсь на колени, и в этот момент в меня врезается крупное тело. С раздраженным ворчанием мне на ухо, меня просто стаскивают со сцены.

Я пробыла там меньше минуты.

— Джулиана, — шипит Энцо через плечо, прижимая меня предплечьем к стене. — На сцену, черт возьми. Быстро.

Та бледнеет и без слов убегает.

— А ты, — выплевывает он, сверля меня глазами, — тебе, блядь, жить надоело?

— Возможно, — огрызаюсь, злость плещется через край.

Его глаза вспыхивают.

— А мне нет. Это с меня босс живьем сдерет шкуру, если ты будешь трясти задницей на этой сцене, а не с тебя. Так что сделай одолжение, надень нормальную, мать твою, одежду и иди домой.

Он отпускает меня с раздраженным толчком и разворачивается, чтобы уйти, но я хватаю его за предплечье, не давая сделать и шага.

— Если ему можно двигаться дальше, значит, и мне тоже.

— Так и должно быть, — отвечает Энцо, бросая взгляд через плечо. — Но он не в состоянии слушать голос разума, когда дело касается тебя. Провоцировать его вот так — плохая идея.

— Ну что ж, значит, он не готов к своей новой реальности, — фыркаю я и отпускаю его. — Пусть привыкает к мысли, что будет видеть меня с другими мужчинами. Не с ним.

Как я первая подошла, так и первая ухожу, унося с собой сумбур в голове, растерянное сердце и такую горькую ярость, с которой даже не знаю, что делать.

✽✽✽

Я сижу за туалетным столиком, уставившись на свое отражение и на танцовщиц, которые снуют туда-сюда за моей спиной. Одна за другой они уходят домой, пока не остаемся только я и Аврора. Она молча обнимает меня, желает спокойной ночи и уходит, оставляя меня наедине с собой.

А в голове только Маттео и Марина.

Ревность такая, что кажется, внутри все гниет. И что хуже всего, я не имею никакого права злиться. Он ведь всегда был честен. Я понимаю, зачем ему нужна эта помолвка. Понимаю, почему он должен жениться. Пусть от этого и мутит. На его месте, ради своей мести и будущего, я бы сделала то же самое.

Но это все равно больно.

И все равно злит.

По спине пробегает холодная дрожь. Я плотнее запахиваю белый халат. Бессмысленно тут сидеть. Мне нужно просто уйти домой, принять долгий горячий душ, налить себе огромный бокал вина и попытаться забыть обо всем под сериал «Друзья».

С тяжелым вздохом встаю и начинаю убирать свое место. Раскрываю зеркало, прячу косметику, кисти, салфетки.

Закрываю и вздрагиваю.

В отражении, справа, бесшумно, как призрак, появляется Маттео.

— Ты спрашивала обо мне, cara mia.

Я резко оборачиваюсь, ожидая, что он исчезнет, как мираж. Но нет. Стоит передо мной, высокий, грозный, во плоти.

Он здесь из-за того, что спрашивала о нем у Энцо?

— Да, — отвечает он.

Я даже не заметила, что задала вопрос вслух.

Щеки вспыхивают, я краснею. Он издает тихий, удовлетворенный звук, заметив это, и лениво приближается. Тыльной стороной пальцев проводит по моей щеке.

Он всегда прикасается к моему лицу, проводит пальцами по коже, заправляет волосы за ухо. Я привыкла, что прикосновения мужчин ко мне носят только сексуальный характер. Но это другое. Это почти... Нежно и заботливо.

Вот почему у меня такой бардак в голове и в сердце. Все, что он делает, противоречит тому, что я о нем знаю.

Его пальцы скользят по линии подбородка, вниз к шее, и касаются ткани халата на груди. Прикосновения мягкие, но в них дрожь.

Это не ласка. Предупреждение.

Принять это за нежность было бы глупо.

— Рад тебя видеть, — хрипло произносит он.

Слова идут прямо от сердца, но под ними таится туго закрученная ярость. Он кипит внутри, сохраняя хладнокровие лишь на поверхности.

Когда его взгляд встречается с моим, то чернеет, как у акулы перед нападением.

— Скажи мне, Валентина...

Голос глухой, с хрипотцой, то ли от злости, то ли от последствий простуды. Смутное, безумное чувство собственности пронзает меня, когда думаю о том, что он, возможно, встретился с ней, пока в его теле еще был вирус, который я ему передала.

Мне срочно нужна психиатрическая помощь.

Я окончательно свихнулась.

— Ты что, ударилась головой на выходных? Получила какую-то тяжелую черепно-мозговую травму, из-за которой забыла, что я четко запретил тебе когда-либо снова выходить на сцену?

Сверлю его взглядом.

— Не забыла.

Судя по резкому движению челюсти, он сдерживается. Из груди поднимается угрожающее рычание. Его палец все еще скользит по коже у выреза моего халата, тревожно близко к горлу.

— Значит, ты просто решила проверить, насколько далеко можно зайти, испытывая мое терпение?

— Нет.

Он резко бросает на меня взгляд.

— Тогда зачем?

Я поднимаю подбородок.

— Это правило больше не действует.

— Объясни, — огрызается он, теряя терпение. Голос теперь другой. Смертоносный, лишенный эмоций.

— Между нами все кончено, — говорю я. Слова будто режут изнутри. — Веселье официально завершено.

Леденящий душу смех срывается с его губ, лишенный юмора, эхом отдается лишь чистым безумием. Он хищно улыбается, обнажая зубы.

— Это не тебе решать.

Это правда.

— И все же я решила, — легкомысленно отвечаю я.

Рука Маттео мгновенно сжимает мою шею. Пять пальцев плотно прилегают к коже. На лбу проступает жилка, которой раньше у него не видела.

— Осторожно, cara, — рычит он, губы сжимаются в жестокую линию.

Боль пронзает грудь, когда вижу напряжение в его взгляде.

Но я глушу в себе жалость, закрывая сердце.

— Иди к своей невесте, — срывается с губ.

— Моей... — он морщится. — Она, блядь, тут при чем? Что тебе сказал Энцо?

Теперь уже я смеюсь. Значит он собирался это скрыть.

— Он сказал мне правду. Которую ты, очевидно, даже не думал говорить, — скрещиваю руки. — Я предупреждала, что будет, если ты прикоснешься к ней.

На секунду его лицо расслабляется. Впервые с тех пор, как он вошел, в нем появляется нечто иное, кроме ярости. Бровь чуть приподнимается, уголок губ дергается, едва сдерживая довольную улыбку.

— Ты ревнуешь?

Гнев выпрямляет мою спину, позвонок за позвонком.

— Нет.

— Правда?

— Речь идет об уважении, Маттео. И только. Я не позволю тебе унижать меня.

Раздраженный рык прокатывается в его груди.

— То есть все дело в уязвленной гордости? Ни в чем больше?

— Все верно.

Его губы находят мое лицо, шепчут на ухо: — Ты так полна лжи.

Я замираю. Он хочет, чтобы я ревновала?

Отталкиваю его.

— Уходи, — говорю жестко и разворачиваюсь. Даже меня пугает холод в собственном голосе.

Маттео резко тянет назад, хватая за шею.

— Мы еще не договорили, — шипит он.

Он обвивает руками мое тело и прижимает к себе, не давая двинуться ни на шаг.

— Мы все сказали. Все. Между нами все кончено, — кричу я, слова рвутся наружу, преодолевая ком в горле. Я вырываюсь, бьюсь, но он не сдвигается. — Отпусти меня.

Я чувствую, как его дыхание становится опасно прерывистым, прямо у моего уха.

— Нет.

— Отпусти, черт побери, Мат...

— Я не прикасался к ней! — слова вырываются из глубины его груди, с гневом и отчаянием.

Я замираю.

— Что?

— Я не прикасался к ней. Я даже не смог, черт возьми, встретиться с ней, Лени. — Он резко вдыхает. — У меня была назначена встреча, но я отменил ее. Придумал отговорку. — Его грудь тяжело, почти яростно, поднимается и опускается за моей спиной. — Это вызвало настоящий бардак, который мне теперь приходится разгребать. Но я не смог... Не смог, пока ты живешь в каждом моем сне.

На этот раз, когда упираюсь в его руки, он отпускает. Медленно, собирая остатки сил, я разворачиваюсь к нему лицом. Он уже смотрит на меня, взгляд темный, тягучий, прикован к моему лицу.

— Если ты не хотела, чтобы я виделся с ней, если скучала по мне, — он говорит почти шепотом, — то могла бы просто написать.

— Я не владею тобой, — отвечаю ровно.

Он моргает, на лице появляется почти мальчишеское недоумение.

— Кто это сказал?

Его слова полны едва сдерживаемых эмоций. Той тяжестью, которая может заставить поверить, если не быть осторожной.

Я качаю головой.

— Твоя невеста.

Он делает шаг ближе, его лицо смягчается.

— Ты же знаешь, почему я все еще в Лондоне. — Его руки находят мою талию и сжимают, как будто хотят навсегда вцепиться в меня. — Ради тебя.

— Невеста.

— Она мне не...

Я отворачиваюсь.

— Невеста.

Он осторожно поворачивает мое лицо к себе, глаза ищут мои, в них затаилась тихая настойчивость.

— Я думаю только о тебе, — шепчет он.

Из горла вырывается сдавленный звук: — Не ври.

Он приближается еще ближе, грудь касается моей, лицо нависает надо мной.

— Хотел бы соврать. Но я думаю о тебе. Постоянно. Без остановки. Черт возьми, одержимо. О том, как ты лежала в моей кровати, когда я ушел. О том, как мне до ужаса хочется, чтобы ты приготовила Arepas. О том, как наше и без того ограниченное время уходит из-за похищения моего отца. — Он зажмуривается, с выдохом опускает лоб к моему. — Я просыпаюсь каждую ночь. Каждую. И тянусь к тебе.