Мой Призрак

ГЛАВА 20

Валентина

Маттео живет в месте, которое можно описать только как идеальная холостяцкая берлога. Это пентхаус с круговым обзором на последнем этаже самого элитного жилого комплекса в городе, с захватывающим видом на Темзу и весь Лондон.

Он привез нас сюда на своем Maserati, нисколько не заботясь о том, что заливает переднее сиденье кровью. Припарковался в частном гараже и провел меня в лифт с единственной кнопкой, тот, что открывается прямо в его квартиру.

Я ожидала особняка вроде того, где живет мой брат, но это место оказалось даже роскошнее, с ультрасовременными технологиями, и техникой последнего поколения. Цветовая палитра выдержана в темных синих, серых и зеленых тонах, что гармонируют с его гипнотизирующими глазами. Декор со вкусом, не слишком по-мужски, но и не вычурно. Идеальный баланс между функциональностью и эстетикой.

На секунду подумала, не помогала ли ему все это оформлять женщина, но быстро отогнала эту мысль.

— Зачем ты привез меня сюда? — спрашиваю, и провожу пальцами по мраморному кухонному острову, переходя к кожаному дивану в зоне отдыха.

— Подумал, пришло время познакомить тебя со своей кроватью.

Резко оборачиваюсь. На его лице обезоруживающе обаятельная улыбка, и я чувствую, как вопреки воле, начинаю оттаивать.

Он расслабленно облокотился на кухонный остров, с дерзкой уверенностью наблюдая за мной.

— Шучу. Хотя с кроватью ты все равно познакомишься. Позже, — Внутри все переворачивается от такого заявления. — Нет, на самом деле я подумал, что раз уж из-за тебя меня подстрелили, ты могла бы позаботиться обо мне в мои последние минуты.

Я закатываю глаза.

— Ты не истекаешь кровью.

— Еще как истекаю, — надувает губы, изображая страдальца. — Ты даже не проверила.

Знаю, что он дразнит, но взгляд сам собой скользит к ремню, затянутому на его руке, и к разорванной рубашке, под которой видно рану. Кровь все еще сочится, хоть и медленно благодаря моему импровизированному жгуту.

Что-то внутри смещается, будто тектонические плиты приходят в движение, когда смотрю как течет кровь на его руке. Что-то безымянное и неопознанное, но оно пронзает насквозь.

Он спас мне жизнь.

Снова.

И на этот раз был ранен из-за меня.

— У тебя есть аптечка?

Он удивленно приподнимает брови, но быстро берет себя в руки.

— Есть. В ванной для гостей.

Маттео отталкивается от острова, собираясь идти за ней, но я поднимаю руку.

— Я сама. Где именно?

Моя кожа покалывает под его внимательным, цепким взглядом. Он прочищает горло: — По коридору, третья дверь слева.

Как и было обещано, нахожу аптечку в шкафчике под изящной медной раковиной. Возвращаясь обратно, я не тороплюсь. Разглядываю картины на стенах, пытаясь по ним понять, кто он и что ему близко.

Но, когда прохожу мимо последней рамы, резко останавливаюсь.

По спине пробегает дрожь.

Делаю два шага назад.

Темная, чуждая эмоция с силой бьет в грудь.

Пять павлиньих перьев, аккуратно выложены на темно-синем и зеленом фоне, в дорогой золотой раме. Эта работа висит отдельно от всех остальных в самом видном месте. Именно ее видишь первой, если идти вглубь квартиры.

Не знаю, как не заметила ее раньше.

— Я назвал тебя первородным грехом, но, возможно, правильнее было бы сравнить с Золушкой, — раздается за спиной хриплый, соблазнительный голос Маттео. Я медленно оборачиваюсь, ошеломленная этой находкой. Его темные глаза встречаются с моими. — Она тоже оставила что-то свое, прежде чем исчезнуть, не сказав ни слова.

— Эти перья... — голос срывается, горло сжимается. — Они с моего платья.

Те самые, которые он сорвал в ту ночь, разрывая на мне костюм в порыве страсти.

Маттео медленно кивает.

— Pavona, — смотрит на раму, будто сам попал под ее чары. — Это первое, что я повесил, когда купил квартиру. — В его следующих словах звучит гордость: — Я сделал ее сам.

— Ты их сохранил. — Сердце бьется так яростно, будто вот-вот выпрыгнет. — Почему?

Он хмурится, глядя на рамку, как будто сам ждет от нее ответа.

Наконец, пожимает плечами: — Мазохизм.

Он не придумывает оправданий, не выдумывает объяснений, почему сохранил эти перья, поместил в раму и повесил у себя дома на стену, хотя все говорило о том, что после той ночи мы больше никогда не увидимся.

Маттео смотрит на меня, как на пугливую кобылу, готовую сорваться с места и убежать. Его взгляд пронизывает меня насквозь, когда подхожу к нему, сжимая аптечку.

Дрожащими пальцами расстегиваю ремень и начинаю разматывать с его руки.

— Сними рубашку, — тихо прошу я.

Не могу встретиться с ним взглядом. Боюсь, что он увидит то, что я сама стараюсь скрыть. Вместо этого сосредоточенно изучаю содержимое аптечки, перебирая бинты и салфетки. Но даже если не смотрю на него, чувствую, как обжигающий взгляд впивается в меня.

Он медленно расстегивает рубашку, пуговицу за пуговицей, пока ткань не распахивается на его груди.

— Помоги ее снять, — бормочет с чувственной интонацией.

Он смотрит мне в глаза, пока стягиваю рубашку с плеч. Непристойный взгляд выдает каждую грязную мысль, что проносится в его голове. И от этого моя кожа буквально горит от желания.

Передо мной появляется твердый пресс. Две четкие колонны мышц, каждая из которых идеально проработана. Гладкая кожа плотно натянута на каждом изгибе и впадинке. Пальцы покалывает от желания прикоснуться к нему.

На нем нет ни одной татуировки, что необычно для мужчин из Преступного мира. Руки Энцо покрыты ими, как и тело моего брата, вплоть до шеи, головы и даже лица.

Это еще один штрих, который выделяет Маттео. Я всегда находила татуировки привлекательными, но при виде его чистой кожи пробегает волна возбуждения.

Мышцы на его животе напрягаются, когда он вдыхает, а затем восхитительно сокращаются, когда он выдыхает.

— Ранение, cara mia, выше.

Я заливаюсь ярким румянцем, и улыбка, растянувшаяся на его губах, ясно дает понять, что он не упустил моей реакции.

Мне труднее, чем я хотела бы признать, оторваться от его пресса и взглянуть на рану. Когда наконец поднимаю глаза, желудок болезненно сжимается от вида глубокой красной раны.

Маттео наклоняет голову, голос становится еще ниже, почти хриплым: — Поцелуешь, чтобы прошло?

— Это всего лишь царапина, — вырывается у меня. — А ты вел себя так, будто умираешь.

Он внимательно изучает мое лицо.

— Ты волновалась?

Волновалась? Я пришла в себя в ту же секунду, как увидела, что он бежит ко мне, а позади него стрелок снова поднял пистолет.

В нашу сторону.

Тошнотворное чувство паники скрутило желудок, гораздо сильнее, чем тот страх, что охватил меня мгновением ранее.

— Едва ли, — фыркаю я.

Он хмыкает. Возможно, мне показалось, но уверена, в этом звуке прозвучала нотка разочарования.

Как только продеваю нитку в иголку, начинаю аккуратно зашивать рану. Хоакин показал мне, как это делается, но до этого момента мне еще ни разу не приходилось делать это самой.

— Подумать только, всего неделю назад ты держала нож у моего горла, готовая перерезать глотку, — размышляет он. — А теперь зашиваешь мне руку. Интересно, чем нас удивит следующая неделя?

— Возможно, я вырою безымянную могилу где-нибудь в лесу, чтобы было куда спрятать тело, когда покончу с тобой, — сухо парирую я.

На его губах играет легкая улыбка.

— Жестоко, cara. Но возбуждает. Считай, я крайне заинтересованный участник. — Нежно проводит костяшками двух пальцев по моей нижней губе, его зрачки расширяются. — Но если я готов удовлетворить твои извращенные желания, то ты, в свою очередь, удовлетворишь мои. И я заставлю тебя понять, что твоим фантазиям действительно не хватало воображения.

Тихое обещание вызывает одновременно жар на щеках и вспышку пульсирующего тепла внизу живота. Глухой, довольный звук, поднимающийся из его груди, ясно дает понять, что он заметил мою реакцию.

— Зачем ты это сделал? — спрашиваю, взгляд все еще прикован к его окровавленной руке. Пальцы дрожат лишь слегка, когда протягиваю иглу сквозь разорванную плоть. — Зачем подверг себя опасности ради меня? Ты мог серьезно пострадать. Или хуже.

Его пальцы постукивают по краю кухонной столешницы. Несколько долгих мгновений — это единственный звук, заполняющий растянувшуюся тишину.

— Я не лгал тебе в ночь Карнавала, — наконец говорит он. — Нет ничего более опасного для моего здоровья, чем ты.

И снова этот чертов, абсолютно нежелательный и неподходящий укол в животе.

— Ты не имеешь права жертвовать собой ради меня.

Маттео снова глухо хмыкает, но больше ничего не говорит. Молчит, пока я зашиваю рану. Уверена, шов без анестезии причиняет боль, но он даже не дергается, и не смотрит.

Он не сводит с меня глаз.

Никто никогда не смотрел на меня так, словно ястреб, терпеливо выжидающий момент, чтобы ринуться за добычей.

Тишина тянется, но она не тягостная, скорее уютная. Я поворачиваюсь к аптечке, беру маленькие ножнички и перерезаю нить в конце шва.

— Почему ты тогда застыла?

Моя рука дергается, и я на секунду сбиваюсь. Пытаюсь вернуть контроль, занимая руки уборкой салфеток, бинтов, иглы с ниткой, оберткой от пластыря, который наложила поверх раны…

Маттео обхватывает мое лицо и поворачивает его, заставляя меня посмотреть в его глаза, горящие яростной потребностью. Он без рубашки, плечи широкие, ноги скрещены, пока облокачивается на кухонный остров с той самой непринужденной уверенностью, которая заставила бы любого мужчину позавидовать.

— Я ответил на твой вопрос, — мягко настаивает он. — Теперь ты. Ответ за ответ.

С трудом сглатываю. Та я, что была месяц назад, велела бы ему отвалить. Но та, кем стала сейчас, знает, что он спас мне жизнь. Не один раз. И заслуживает хотя бы что-то в ответ. Если не всю правду, то хотя бы ее тень.

— У меня посттравматическое стрессовое расстройство. Есть определенные триггеры, связанные с травмирующим событием. Иногда они вызывают панические атаки. Сегодня… самая сильная из них. Я никогда прежде не замирала. Это случилось впервые.

Большой палец Маттео мягко проводит по моей щеке, нежное прикосновение успокаивает.

— Триггером стал пистолет?

Я качаю головой.

— Иногда достаточно просто находиться в Firenze.

— Клуб вызывает приступ? — Черты его лица напрягаются. Сжимается и рука на моем лице. Голос прорывается с яростью: — Расскажи, что там с тобой произошло.

Я пытаюсь отвернуться, но его рука крепче сжимает лицо, не давая мне этого сделать.

С его губ срывается тихий, недовольный звук, прежде чем он притягивает меня к себе, прижимая щекой к своей обнаженной груди. Мое ухо оказывается прямо над сердцем. Шесть дюймов левее, и пуля остановила бы этот утешающий ритм.

Неприятное жжение вспыхивает в моей груди и медленно, мучительно сжигает внутренности при этой мысли.

— Ты закончила отвечать на мои вопросы. Я понял, — произносит Маттео, его голос звучит одновременно мягко, и будто скрывает под собой сталь. — Но тебе не обязательно убегать.

Отстраняюсь.

— По-твоему, я убегаю?

— Физически — нет. Но здесь… — дотрагивается до моего виска, и нежно откидывает волосы с лица. — Здесь ты бежишь, cara.

Наклоняясь, он целует меня в лоб. Губы задерживаются, едва ощутимо скользят по коже, вызывая покалывание.

Он опускается ниже, целуя одно веко.

Затем другое.

— Как насчет того, — шепот касается кожи, — чтобы у нас было кодовое слово? Когда ты больше не хочешь говорить.

Целует меня в щеку.

Потом в другую.

Уголок рта.

Мои губы приоткрываются с тихим стоном, но он игнорирует их, скользит вниз по линии челюсти.

— А потом? — выдыхаю, едва справляясь с дыханием.

Поворачиваю лицо, пытаясь найти его губы. Вместо этого его рука, запутавшаяся в моих волосах, опускается и обхватывает меня за горло. Внизу живота все начинает вибрировать от чистого, пульсирующего желания.

— Тогда я останавливаюсь, — просто говорит он.

У меня перехватывает дыхание. Что-то в этом хриплом, едва слышном обещании, звучит невыносимо соблазнительно.

— Я не хочу, чтобы ты снова исчезла, — тихо говорит Маттео, и в его голосе впервые проступает что-то похожее на отчаяние. — Особенно из-за того, что я заставил тебя говорить, когда ты была не готова. — Он зарывается лицом в изгиб моей шеи, губы скользят вверх по горлу. — Но, cara, знай, когда ты все-таки расскажешь мне… — горячее дыхание обжигает ухо, когда он наклоняется ближе, — я убью его.

Я содрогаюсь от той тьмы, что звучит в его голосе.

— Кого? — выдавливаю из себя.

— Того, кто причинил тебе боль.

— А если… — Это кто-то из твоих? Что ты сделаешь тогда? — А если их было несколько?

Он прижимается ко мне губами, как будто ставит метку.

— Я убью их всех, — клянется он. — Скажи мне кодовое слово.

Его запах, и тепло тела переполняют меня. Он разворачивает нас так, что теперь я прижата к кухонному острову, зажата между его руками. Мрамор впивается в спину.

— «Вишня», — выдыхаю я.

Его тело слегка подрагивает от хриплого смеха, что обжигает ухо.

— Выбери другое.

— Почему?

Наконец он отстраняется ровно настолько, что видно лицо. Его взгляд падает на мои губы, и в ту же секунду замечаю, как в глазах вспыхивает новая, дикая вспышка возбуждения.

— Потому что «вишня» станет твоим стоп-словом, когда привяжу тебя к своей кровати, cara.

Я сглатываю. Медленная, высокомерная улыбка изгибает уголки его губ, когда он видит выражение моего лица.

— Эм… — бормочу, внезапно теряя способность соображать. — «Павлин»?

— «Pavona», — поправляет он.

Заметила, что Маттео не называл меня так с тех пор, как я узнала, кто он. Будто ждал, когда сама вспомню.

Если это был тест, я с треском его провалила.

Теперь он зовет меня так же, как в ту ночь: cara или cara mia.

— Да. «Pavona».

Очаровательная улыбка снова появляется на его лице, и в животе тут же поднимается буря.

— Спасибо, что зашила рану, cara.

— Спасибо, что прикрыл меня от пули.

Легкая, беззаботная ухмылка.

— Всегда пожалуйста.

И вдруг, его рот накрывает мой. Жадный язык раздвигает губы, захватывая их с такой лихорадочной одержимостью, что это почти пугает. Его рука сжимает мою шею сзади, заставляя приподняться к нему навстречу.

Раздается раздраженный стон, разница в росте выводит его из себя. Схватив за талию, он с легкостью поднимает меня, усаживая на кухонный остров. Раздвигает мои ноги, встает между ними. Я хнычу от удовольствия, запуская руки в его волосы и выгибаюсь, стремясь прикоснуться к обнаженной груди, чтобы тепло окутало меня целиком.

Маттео отрывает губы от моих, но не отстраняется. Его рот остается у моих губ, разделенный лишь нашим сбивчивым дыханием. На его лице безумие, смешанное с мукой.

— Ты знаешь, что каждый раз, когда я тебя целую, ты стонешь? — хрипло, с надрывом спрашивает он. — Этот приглушенный, отчаянный звук, что вырывается с твоих губ сводит меня с ума.

— Говоришь так, будто это делаю только я. Ты сам каждый раз стонешь, — с вызовом выдыхаю я.

— Это от чертового удивления, что снова имею право целовать тебя после всего, что было, — он смотрит на мои губы, глаза темнеют. — Кто последним целовал эти губы? — снова спрашивает он. Приоткрываю рот, но он тут же предупреждающе рычит: — Не смей говорить «Pavona».

Во мне закипает раздражение.

— Я уже отвечала на этот вопрос.

— Ты сказала, что это был я. Но до того, как мы встретились снова, кто был до меня? Кого ты поцеловала последним?

— Почему ты все продолжаешь спрашивать об этом?

Он снова сжимает шею. Его одержимая ревность должна оттолкнуть. Но вместо этого она подливает масла в огонь, заставляя пламя внутри разгореться до катастрофического взрыва.

— Потому что хочу знать, кого ты целовала за эти полтора года между нашими встречами. Хочу знать каждого. Все имена. Но начну с последнего. Его я найду первым.

— Тебя.

Черты лица Маттео искажаются от гнева.

— Валентина…

— Тебя! — восклицаю я. — Ты хотел, чтобы я была честной? Так вот — я честна. Я поцеловала тебя в ту ночь на Карнавале и снова на прошлой неделе.

Глаза Маттео мечутся между моими, его гнев сталкивается с внезапным замешательством.

— За последние полтора года я целовала только тебя.

Он отпускает мою шею, на лице появляется удивление.

— Ты не…?

— Нет, — отрезаю я.

Сдавленный стон поднимается из груди, вырываясь из самых глубин его существа. Звук длится секунды, прежде чем достигает губ.

Я поднимаю глаза, и встречаю самый мрачный взгляд одержимости, который когда-либо видела. Никто никогда не смотрел на меня так. Даже он, до этого момента.

— Ты все испортила, — бормочет он, прежде чем завладеть моим ртом в обжигающем поцелуе.