Мой Призрак

ГЛАВА 23

Маттео

Какая-то часть меня ожидала, что Валентина откажется. Что она проведет ночь, переосмысливая все, что произошло у меня, а утром решит нарушить наше соглашение. Поэтому, когда вечером следующего дня после закрытия клуба увидел ее у своей машины, я был удивлен.

Я бы выследил ее в независимости от ее желаний, но тот факт, что она пришла ко мне по собственной воле, вызвал откровенно опасное удовлетворение, пробирающее до глубины души и устремляющееся к главному органу.

Она отстраненно искоса посмотрела на меня и, желая вернуть власть в свои руки, повернулась и схватилась за ручку. Я оказался у нее за спиной и резко шлепнул по заднице, прежде чем она успела попытаться открыть дверцу.

— Ты когда-нибудь делаешь то, что тебе говорят? — хрипло прошептал ей на ухо.

— Нет, — с придыханием пробормотала она в ответ.

Я усмехнулся: — Хорошо.

А потом затолкал ее на заднее сиденье, дрожащими от предвкушения руками стянул с нее брюки и жестко трахнул. Наши лихорадочные попытки маневрировать в тесном пространстве сопровождались приступами смеха.

Позже отвез ее домой и трахнул еще два раза. Мы проспали пару часов, прежде чем она улизнула и отправилась к себе.

Это было две недели назад, и с тех пор каждый вечер повторяется. Но сегодня у меня на уме кое-что другое.

Я узнал от Стефано, менеджера бара, что у нее сегодня выходной, поэтому написал ей заранее: Встречаемся по этому адресу в восемь вечера.

Валентина прочла сообщение. Я несколько раз видел появляющиеся и исчезающие пузырьки, чувствуя странное стеснение в груди в ожидании ответа.

Один из наших ключевых поставщиков зашел ко мне в кабинет, и я был вынужден отложить телефон и переговорить с ним. Мой взгляд то и дело возвращался к экрану, ожидая, может быть, даже желая, чтобы он загорелся. Мои пальцы беспокойно постукивали по столу. Я хмыкнул в знак согласия со всем, что сказал поставщик, надеясь, что не одобрил какую-нибудь глупость. Но, когда Энцо многозначительно посмотрел на меня, я понял, что так и было.

Оказывается, я невольно согласился на повышение процента в нашей следующей сделке, что приведет к потере денег. Но на экране наконец-то появилось уведомление.

Я извинился перед поставщиком и разблокировал телефон, обнаружив, что Валентина отреагировала на сообщение смайликом с большим пальцем вверх. Можно было подумать, что она пообещала мне миллиард фунтов прибыли, по тому, как быстро избавила меня от мыслей о потерянных доходах.

Сейчас я жду ее в отдельном зале в La Sirena, итальянском ресторане в городе. Я выбрал место, которое не принадлежит Фамильи и не связано с ней, чтобы нас не увидели те, кто может меня узнать.

Уже заканчиваю телефонный звонок с Энцо, когда двери распахиваются, и в ресторан входит Валентина с ее длинными каштановыми волосами, красными губами и сногсшибательными формами. Прерывистый вздох облегчения вырывается из моего горла. Интересно, пройдет ли когда-нибудь это постоянное беспокойство, что она снова исчезнет?

Этот вздох срывается с губ, когда скольжу взглядом по облегающему черному платью, которое она надела сегодня. Оно куда скромнее нарядов, в которых я видел ее раньше, и все же действует на меня гораздо сильнее, чем те откровенные платья. Представляю, как она идет со мной под руку, прижимаясь ко мне, пока мы движемся по залу на каком-нибудь мероприятии, приветствуя моих союзников.

Опасная, опасная мысль.

— Насчет того, о чем ты просил меня узнать, — осторожно добавляет Энцо.

— Хм? — не могу отвести от нее взгляд.

Видя лишь один столик, Валентина теребит ремешок сумочки.

Когда Энцо замолкает, и пауза затягивается, понимаю, что он собирается сказать мне что-то, чего я не хочу слышать. Это возвращает мое внимание к разговору.

— Что именно?

— Fottuto bastardo,⁸ — ругается он. Даже через телефон слышу, что он произносит эти слова, стиснув челюсть.

Встаю, отворачиваясь от Валентины.

— Рассказывай.

— Думаю, Рокко торгует женщинами.

Мои глаза закрываются, веки внезапно тяжелеют, будто на них подвесили гири.

— Ты уверен?

— Пока нет. Но он стал чаще встречаться с армянами. Вчера вечером я последовал за ним на аукцион, — каждое слово Энцо пропитано отвращением. — Это объясняет дополнительные денежные потоки.

К сожалению, секс-торговля — бизнес, устойчивый к спаду. Спрос всегда будет высоким. Но это, блядь, красная черта. Фамилья никогда не занималась торговлей людьми, не говоря уже о сексуальной эксплуатации женщин.

— Собери неопровержимые доказательства. Мы передадим их отцу. И на этот раз он уже не сможет проигнорировать это. Рокко заплатит.

— Сделаю, — клянется Энцо.

Повесив трубку, оборачиваюсь как раз в тот момент, когда официант протягивает руки, чтобы снять пальто с плеч Валентины. Поймав мой суровый взгляд, он замирает и пятится назад.

— Почему ты захотел встретиться здесь? — спрашивает Валентина.

Огибаю стол и сам снимаю с нее пальто. Передаю официанту и отпускаю его легким взмахом руки.

— А ты как думаешь? — спрашиваю, отодвигая ее стул и выжидающе смотрю на нее.

Она не двигается.

— Похоже, ты хочешь, чтобы я поужинала с тобой.

— Верно.

Валентина пристально смотрит на меня непоколебимым взглядом.

— Мы договорились, что это просто развлечение.

— Ты планируешь объявить голодовку на время, пока мы спим вместе?

— Нет.

— Отлично, значит, можешь поесть со мной.

Она настороженно смотрит на меня, колеблясь. Слегка пошатывается, будто что-то внутри нее подталкивает сдаться.

— Это просто дружеский ужин, а не предложение руки и сердца, Лени.

Что-то вспыхивает в ее глазах, прежде чем она маленькими, осторожными шажками, наконец, начинает сокращать расстояние между нами.

— Так вот, кем мы являемся? — спрашивает она, присаживаясь, и я придвигаю ее стул. — Друзьями?

Сначала занимаю место за столиком напротив нее и только потом отвечаю: — При тебе есть оружие? — спрашиваю, наливая ей красного вина.

— Всегда.

— Планируешь применить его на мне?

Она делает неторопливый глоток, оценивающе глядя на меня поверх бокала. Ее алые губы смыкаются, а кончик языка показывается изо рта, чтобы слизнуть остатки. Я вот-вот кончу в штаны, и, кажется, она даже не осознает, что со мной делает.

— Нет, — отвечает она, ставя бокал на стол.

Мои губы медленно расплываются в улыбке.

— Тогда, пожалуй, я бы назвал нас друзьями, — взгляд снова цепляется за ее пленительные губы. — Это вишневая помада?

Еще один глоток.

— Тебе придется выяснить самому.

Улыбаюсь ей: — Возможно, ты лучший друг, который у меня когда-либо был.

Слабый румянец проступает на ее щеках, губы подрагивают, но она сдерживает улыбку.

Она как зависимость от сигарет. Ты знаешь, что они вредны для здоровья, знаешь, что однажды могут тебя убить, но снова возвращаешься за этим кайфом. В момент, когда никотин попадает в легкие, тревога и раздражение исчезают. В момент, когда он ударяет в кровь, беспокойство внутри утихает, принося с собой умиротворяющую тишину.

Я быстро пристрастился к нему.

— Почему ты ненавидишь своего брата?

Удивленно смотрю на нее, застигнутый врасплох.

— Что?

— Я имею в виду, мне совершенно очевидно, за что его можно ненавидеть. Насколько могу судить, в лучшем случае он самовлюбленный нарцисс, в худшем — психопат. Но он далеко не единственный жестокий мужчина в мафии, не говоря уже о Преступном мире в целом, а ты его брат, — она отламывает кусочек хлеба и подносит ко рту. — Должно быть, он сделал что-то лично тебе, раз ты так его ненавидишь. Так почему?

— По многим причинам.

— Назови хоть одну.

В отличие от нее, я уклоняюсь от ответа не потому, что не хочу отвечать.

— Правда уродлива. Уверена, что сможешь с ней справиться?

— Да.

— Он убил мою первую девушку.

Глаза Валентины закрываются, боль искажает ее черты. Губы слегка приоткрываются, и с них срывается тихий вздох удивления.

— Ты любил ее, — говорит она.

Не вопрос, утверждение.

Медленно качаю головой.

— Нет, — ее глаза широко открываются, — самое ужасное, что не любил, — признаюсь я. — Мне было восемнадцать, и мы только начали встречаться. Она мне очень нравилась, но я еще не успел влюбиться. Он убил ее, думая, что любил. У нее вся жизнь была впереди, и она лишилась ее, потому что была со мной. Я буду винить себя за это до конца своих дней, — вновь смотрю на Валентину. — Теперь ты понимаешь, почему я сказал ему, что ты для меня ничего не значишь, и почему постоянно прошу держаться от него подальше. Я не допущу, чтобы это повторилось, особенно с тобой.

Она крутит в руках ножку бокала, отводя от меня взгляд.

— Мне жаль, что тебе пришлось через это пройти, — шепчет она. — Я знаю, каково это — жить с таким чувством вины.

Осторожно, словно крадясь на цыпочках, использую предложенную возможность.

— Из-за родственной души, которую ты потеряла?

Она кивает.

— С ним что-то случилось...

— С ней, — поправляет она тихим шепотом.

Узел в груди ослабевает. Она клялась, что это был не ее бывший возлюбленный, но она называла этого человека своей родственной душой, и я понимаю, что ревность, с тех пор бурлящая во мне, медленно разъедала изнутри. Знание того, что это женщина, успокаивает израненную плоть моего нутра, а тот факт, что она доверяет мне эти, казалось бы, мелкие, но такие важные кусочки информации, и вовсе исцеляет.

— С ней что-то случилось, когда ты была со мной?

Валентина кивает.

Наконец-то кусочек головоломки сложился.

— И поэтому ты не пришла в отель той ночью?

Снова кивает.

Наконец-то я знаю почему.

Но вместо облегчения от того, что она исчезла не из-за меня, чувствую горечь, зная, что настоящая причина принесла ей столько боли.

— Потеря той, кого я так сильно любила, ожесточила меня. Мне трудно быть уязвимой, это больше не является для меня чем-то естественным. Я потеряла так много людей… так каков смысл открываться, если это принесет еще больше боли?

Горе волнами исходит от нее. Это очевидно, и я не понимаю, как не заметил этого раньше. То, что принимал за отчужденность, теперь видится своего рода самозащитой. Пузырчатой пленкой, обволакивающей ее и не позволяющей новой боли проникнуть в нее.

— Это не твоя вина.

— Ты этого не знаешь, — ее глаза, наконец, возвращаются к моим. И неприкрытая уязвимость в них разрывает меня на части, взывая к защитным чувствам, живущим глубоко в моей крови. — Ты даже не знаешь, что произошло.

— Мне не нужны все подробности, чтобы понять, что ты не виновата, — хочу сказать, что мне до смерти хочется узнать детали, что она может мне доверять, но боюсь спугнуть и услышать: «pavona».

— Виновата. Я... я..., — она тяжело сглатывает, ее голос дрожит от накатывающих слез. Наконец она шепчет так тихо, что едва разбираю слова: — Я солгала, — молчу, позволяя ей продолжить, хотя внутри все сжимается от явного страдания в ее голосе. — В ту ночь я сказала ей, что отлучусь в туалет и скоро вернусь. Но встретила тебя и... исчезла больше чем на час. Когда меня спросили, где я была, когда ее похитили... я не смогла сказать правду и признать, что это моя вина. Я сказала, что отсутствовала всего десять минут. Струсила.

Признание стремительно вырывается из нее, будто она не в силах остановиться, словно ее совесть пытается освободиться от бремени. Она не плачет, но почему-то пустота в ее голосе пугает еще больше.

— Теперь ты знаешь, что мне очень знакомо чувство вины. Оно пожирает меня заживо каждый день на протяжении последних восемнадцати месяцев.

Мне хочется протянуть к ней руку, но что-то подсказывает, что сейчас она не нуждается в физическом утешении.

— Это не твоя вина, — вырывается из меня с такой пылкостью, что Валентина вздрагивает. — Что бы с ней ни случилось, это не твоя вина. Если бы тебя не было всего десять минут, возможно, вы бы оказались вместе в тот момент, и что тогда? Тебя бы ждало то же самое, и вы бы обе пропали, ты никогда об этом не думала? — Нежно касаюсь ее руки, держащей бокал. — И где бы тогда был я? Сожалею о случившемся с твоей подругой, но я счастлив, что мы встретились. Счастлив, что из-за нашей встречи вы разделились, потому что мне невыносима мысль о том, что могло бы произойти, сложись все иначе. Единственный, кто виновен, это тот, кто причинил вред твоей подруге. Это не твоя вина, Лени.

Она смотрит на меня с такой неприкрытой беззащитностью, от которой перехватывает дыхание. Она всегда потрясающе красива, но в этой уязвимости есть что-то такое, что заставляет ее буквально светиться. В такие моменты она похожа на светлячка в темноте ночи. Ее свет вспыхивает, дразня, а затем гаснет, оставляя меня опустошенным. Заставляет гоняться за ней, жаждая вновь увидеть его, и надеяться, что на этот раз смогу подловить ее именно в такой момент.

Треск вырывает меня из раздумий. Официант вернулся и, наклонившись над столом, зажигает вторую свечу. Первая пылает ровным пламенем, а деревянный фитиль усиливает звук горения.

Паника, подобно приливной волне, поднимается внутри, грозя снести меня с лица земли. Приступ внезапен, как это всегда и бывает. Борюсь с нехваткой воздуха, пытаясь подавить физическую реакцию, но я уже привык вести эту внутреннюю борьбу, сохраняя внешнее спокойствие. Отвожу взгляд от пламени и отчаянно пытаюсь вспомнить, на чем мы остановились, но в голове пустота.

— Скажи это, — начинаю я.

Подавляю порыв сбежать, спастись. По коже ползут мурашки, на затылке выступает холодный пот.

Валентина смотрит на свечи, потом снова на меня. Подносит бокал к губам и делает большой глоток — слишком большой для вина такого качества. Пытаюсь сосредоточиться на том, как она крутит ножку между пальцами, не ставя бокал на стол.

— Я не виновата, — неуверенно говорит она.

Мое тело сопротивляется приказу сохранять спокойствие. Сжимаю руки в кулаки под столом, впиваясь ногтями в чувствительную кожу ладоней, заставляя мозг сосредоточиться на этой боли.

— Скажи так, будто сама в это веришь, — стиснув зубы, бросаю я. Всегда удивляюсь, насколько ровно мне удается говорить в такие моменты. К счастью, не думаю, что она может понять, что происходит у меня внутри.

Я в шаге от того, чтобы вонзить нож в еще не зажившую рану на руке. Кажется, только такая сильная боль сможет отвлечь настолько, чтобы сидеть здесь и делать вид, будто внутри не творится полный разгром.

Валентина игнорирует меня. Что-то неуловимое мелькает в ее взгляде, и она разом опустошает весь бокал.

Морщится, глотая горькую жидкость, затем неуклюже вытирает рот тыльной стороной ладони, размазывая красную помаду по щеке.

Карие глаза пристально следят за моей реакцией, когда она переворачивает бокал и накрывает им одну свечу. Ее ладонь ложится на дно бокала, вдавливая его в столешницу и перекрывая кислород, пока пламя медленно не угасает.

Одновременно с этим она смачивает языком кончики большого и указательного пальцев и тянется ко второй свече. Подаюсь вперед, когда Валентина сжимает горящий фитиль, но она никак не реагирует. Огонь гаснет так же легко.

Закончив, она хватает подсвечники, разворачивается и швыряет их в стену. Они разбиваются, разлетаясь десятками фрагментов воска и стекла.

Наблюдаю за ней, и странность этих действий заглушает панику.

— Если тебе не нравится запах лаванды, ты могла бы просто попросить официанта заменить их, — говорю я, стараясь придать тону нотку юмора.

Но в моем теле происходят резкие изменения. Напряжение резко покидает меня, будто его вытянули наружу. Сердцебиение замедляется, мысли утихают, и меня охватывает умиротворение, словно прежнего чувства тревоги никогда и не существовало.

Вместе с этим возвращается и ясность сознания.

— Ты не обожглась? — беру ее за руку и осматриваю пальцы. Мы оба игнорируем легкие нотки маниакальности в моем голосе. Большими пальцами стираю следы сажи, с облегчением обнаруживая, что ее кожа не покраснела и не покрылась волдырями. — Тебе следует быть осторожнее, — порицаю я. — О чем ты только думала?

Долгие мгновения Валентина просто смотрит на меня.

Ее пристальный взгляд молчаливо блуждает по моему лицу, с неестественной легкостью разбирая меня на части. Постепенно ее глаза смягчаются, чего я никогда не видел прежде.

— У меня посттравматическое расстройство, Маттео, — я не отвечаю, и она добавляет: — Ты думал, я не пойму, что с тобой происходит? — ее пальцы смыкаются вокруг моих. Она крепко сжимает их, будто не может отпустить. А может, это я цепляюсь изо всех сил? — Ты думаешь, я тебя не вижу?

Сердце подпрыгивает к горлу.

— Не знаю, о чем ты говоришь, — пытаюсь отдернуть руку, но она продолжает удерживать ее в своих.

— Пирофобия, — говорит она.

Я напрягаюсь.

— Нет.

— Да.

Рычу: — Перестань, Валентина.

Но она, не дрогнув, продолжает: — Ты боишься огня.

Я резко вскакиваю. Дверь открывается, и появляется официант.

— Убирайся, — взрываюсь я. Тот бледнеет и вылетает из зала, захлопнув за собой дверь.

Валентина даже не оборачивается, не обращая внимания, что нас прервали. Я мечусь, как загнанный зверь, а она подходит ближе, вовсе не испугавшись моего выпада.

— Я заподозрила это, когда Рокко дразнил тебя зажигалкой, заставляя меня танцевать. Он использовал ее, чтобы сдержать тебя, не дать вмешаться. А на прослушивании ты строго запретил мне использовать пиротехнику в танцевальном номере, — объясняет она. — Но только сейчас, увидев твою борьбу, я поняла, что это настоящая фобия, а не отвращение, — она тянется к моей руке, которой я с ожесточением рву волосы, и осторожно опускает ее между нами. Я смотрю на наши соединенные руки, пораженный тем, что она способна успокоить меня одним лишь прикосновением. — Так что, да. К черту эти свечи.

Осознание того, что она сделала это, чтобы помочь мне, медленно доходит до меня. Виной тому все еще рассеивающийся туман в голове, не позволяющий быстро переваривать информацию.

Она выжидающе смотрит на меня, но я не могу заставить себя признать правду.

— Ты могла пораниться, — медленно говорю я. — Больше не проворачивай подобного дерьма.

— Нет.

Перевожу взгляд на нее.

— Нет?

— Нет, — спокойно повторяет она.

— Лени...

— Если в клубе снова начнется стрельба, ты позволишь мне стоять там, не попытавшись снова спасти?

Воспоминание о том, как она застыла в ужасе в разгар перестрелки, яростной вспышкой проносится в голове. Новая волна гнева зарождается в животе.

— Конечно, нет.

— Тогда нет. Пока ты делаешь это для меня, я буду делать это для тебя, — открываю рот, чтобы возразить, но она прерывает меня тихим шепотом. — Я никогда не стану судить какую-либо часть тебя, Маттео, особенно эту, и никогда никому не расскажу, — она кладет руку мне на сердце и смотрит в глаза, затягивая в тревожные глубины собственных. — С тобой все в порядке? Твое сердце все еще бьется так быстро.

Смотрю на нее, плененный красотой. Не внешней, хотя это неоспоримо, а тем великолепием, что сокрыто внутри.

— Это потому, что ты прикасаешься ко мне, cara.

Она мягко улыбается, а затем спрашивает: — Ты знаешь, что спровоцировало эту фобию?

Ее взгляд такой искренний, что подталкивает открыть секрет, о котором известно лишь немногим.

Глаза Валентины темнеют, когда я начинаю расстегивать рубашку, медленно обнажая мускулистую грудь. Она отступает и снова садится за стол.

— Знаю, что прошу от тебя откровенности и честности, хотя сама этого не делаю. Знаю, что прошу поделиться, хотя сама отказываюсь. Это нечестно, признаю. Ты не обязан отвечать, если не хочешь, Маттео, но не нужно отвлекать меня сексом...

— Ты хотела знать, почему я ненавижу своего брата? — перебиваю я.

Она моргает.

— Да.

Вытаскиваю полы рубашки из брюк и срываю ее с плеч.

— Вот еще одна причина.

Поворачиваюсь, впервые показывая ей свою спину.

Воцаряется потрясенная тишина.

Она занимает мучительно долгие секунды, а затем раздается резкий скрежет стула о деревянный пол, наверняка оставивший глубокие царапины. Я тяжело сглатываю, гадая, не собирается ли она убежать от отвращения.

Но через мгновение чувствую ее за спиной. Ее пальцы неуверенно касаются изуродованной шрамами кожи.

— Что это? — тихо спрашивает она, ужас сквозит в каждом слове.

— Дело рук моего брата.

Пальцы Валентины дрожат, когда она проводит по длинному вертикальному рубцу, началу большой буквы «Р», выжженной у меня на спине.

— Он... — кажется, она не может закончить предложение, поэтому делаю это за нее.

— Он заклеймил меня.

Позади раздается сдавленный звук, и я ненавижу то, что она меня жалеет. Ее пальцы повторяют контуры буквы вверх, через лопатки, вправо, туда, где она петляет вниз и тянется влево, а дальше вновь виляет вправо. «Р» покрывает почти всю спину.

— Он настоящий художник. Не спешил, — язвительно говорю я. — Годы пыток самыми разными инструментами: сигаретами, сигарами, лезвиями, кочергами, раскаленными прутьями — всем, чем можно прижечь. Больше всего он любил сигары. Кожа часто воспалялась, и он наблюдал, как я неделями мучаюсь от боли.

— Т-твой отец...

— Отец помогал, — с горечью усмехаюсь. — Такие пытки не сошли бы с рук, случись все без ведома родителей. А им было все равно. Рокко — наследник, я — запасной. Я был в его власти, и он мог практиковаться, когда хотел. Он жег меня, раны залечивались, и он делал это снова. Так продолжалось до тех пор, пока он не убил Сюзанну, и я, наконец, не ушел из дома, — рука Валентины скользит по изуродованной плоти без страха. И эти прикосновения разрушают многолетнюю ненависть, которую питал к своему уродству. — Я мог бы сбежать, но, в конце концов, он победил. Страх огня живет во мне, сколько бы я ни старался его подавить. Это постоянное напоминание о том, что он все еще имеет надо мной власть.

От ее молчания сводит живот. Хотел бы я видеть ее лицо.

— Ты говорила, что шрамы не пугают те...

Валентина перебивает меня, не дав договорить: — Я убью его, — шипит она у меня за спиной, и в ее словах столько яда, что мне требуется секунда, чтобы поверить, что это она их произнесла.

Поворачиваюсь и понимаю, что то, что принял за жалость, являлось гневом. Он яростно и неукротимо пылает в ее взгляде, такой сильный, что мне чудится, будто я вижу это живое пламя в ее глазах.

Ее ярость кажется всепоглощающей, намного превосходящей ту, что, по моим ожиданиям, она могла бы испытывать из-за меня.

Но за этим гневом я вижу еще и осознание нашей схожести. Нас обоих преследует боль, меня — физическая, ее — душевная.

Ее шрамы может и не видны, но это не значит, что их нет. Мы два сломанных фрагмента, которые никогда не должны были совпасть, но каким-то образом это произошло и начинает казаться странно идеальным.

Обхватываю ладонями ее лицо и стираю большим пальцем размазанную помаду на щеке.

— Его жизнь — моя, cara.

— Лучше надейся, что у меня не появится такой возможности, потому что, если она будет, обещаю, я убью его сама.

На этот раз мой смех вызван весельем. Но я тут же трезвею, замечая решительное выражение ее лица. Она абсолютно серьезна.

— Это моя вина, что Сюзанна умерла. Я должен был уйти до того, как он причинил ей боль, а не позволять усугублять...

— Тебе было восемнадцать! — вмешивается она.

— Я совершил ошибку, — мой взгляд становится жестким, а ладони крепко сжимают ее лицо. — Но я не повторю ее снова с тобой, cara mia. Я уже предупреждал тебя держаться от него подальше, но ты не слушала, а теперь ты знаешь, на что он способен. Держись от него подальше, Лени. Подальше от его кабинета. Ты видела, что он сделал с собственным братом, а если он поймает тебя, то не просто убьет, он будет пытать тебя и наслаждаться каждой секундой, и на этот раз меня не будет рядом, чтобы спасти тебя.

Сердце замирает в груди при мысли о том, что Валентина попадет в лапы Рокко и будет страдать от его рук. Ярость, какой я никогда не знал, захлестывает меня, перед глазами красная пелена, а в руках жажда крови, которую нужно утолить.

— Обещай, что не пойдешь к нему, — требую я. — Обещай, что будешь держаться подальше.

Валентина поднимает руку и сжимает мою ладонь и, крепко держа, обещает: — Я буду держаться от него подальше.

Ее глаза смотрят глубоко в мою душу, убеждая в клятве, которую она дает, и умоляя поверить. Прижимаюсь к ее губам в обжигающем поцелуе с послевкусием вишни.

Отрываясь, мы улыбаемся друг другу, словно не знаем, что она только что солгала.