Мой Призрак

ГЛАВА 40

Маттео

Когда тем же вечером возвращаюсь в Firenze, тело отца уже перенесли внутрь. Его нашли прошлой ночью, но я приказал Энцо сделать вид, будто этого не было, и оставить его снаружи до утра. Будь моя воля, мы бы вывесили его труп на внешние стены и оставили гнить там до скончания веков, но я обязан отдать хоть какую-то дань уважения прежнему Дону.

Смотрю на его изуродованное тело.

Да Силва действительно здорово над ним поработал: с обеих сторон рта порезы, как у Джокера, черты лица искажены многодневными побоями. Но это ничто по сравнению с тем, как искромсана сонная артерия. На ней несколько десятков глубоких ножевых ранений — явный признак ярости, которая мне хорошо знакома, ведь меньше двух часов назад я сам испытывал подобное.

Что бы ни сказал отец под пытками, Тьяго явно это не понравилось.

— Нам придется ответить, — хладнокровно произносит Энцо, равнодушно тыча носком туфли в труп отца.

— Знаю.

— Независимо от того, что да Силва сам того не желая, оказал тебе услугу, если мы не пошлем четкий сигнал, весь Преступный мир решит, что на Фамилью открыта охота.

— Знаю, — повторяю я.

Мы выходим из подвала, где хранится тело, и направляемся к бару. Каждый встречный останавливается и почтительно склоняет голову, шепча уважительное «Дон», когда прохожу мимо. Теперь этот титул мой. Звучит и ощущается так хорошо, как я всегда себе и представлял.

— Не имеет значения, что он ее брат, Маттео. Ты не можешь позволить этому повлиять на твое решение.

Как только вошел в клуб, я сразу же рассказал Энцо обо всем, что произошло утром, включая тот факт, кем на самом деле является Валентина. Я уже доверил ему то немногое, что знал о ней до этого момента, утаив лишь имя, поскольку она сказала, что оно ненастоящее. Когда упомянул, что Тьяго — ее брат, он лишь приподнял бровь и хмыкнул, мудро решив оставить свое мнение при себе.

Но, похоже, теперь он настроен высказаться.

— Я это прекрасно понимаю. Мне плевать, что Тьяго брат Валентины, но меня волнует, что он нынешний король Преступного мира и находится в гораздо более выгодном положении. Я не собираюсь рисковать будущим Фамильи из-за опрометчивого стремления инсценировать месть за смерть отца, когда на самом деле мне следовало бы пожать руку да Силве. Мне нужно обдумать, как разыграть эту партию, вот и все.

По шее пробегают мурашки, вызывая приятную дрожь в спине.

Поднимаю взгляд и вижу, как Валентина входит в VIP-зал. Наблюдаю, как она уверенно шагает к бару, волосы убраны в хвост, а бедра соблазнительно покачиваются из стороны в сторону.

— Может быть, нам стоит взяться за его жену, — предлагает Энцо.

— Нет, — мои глаза по-прежнему прикованы к Валентине, пока она кладет вещи за барную стойку.

— Почему нет? Мы не причиним ей вреда, просто немного напугаем.

— Потому что мужчины не очень хорошо реагируют, когда их жены становятся мишенями, Энцо, — Валентина поднимает глаза и одаривает меня загадочной улыбкой, которую приберегает только для меня, — той самой, что наполняет легкие воздухом. — Знаю, я бы не сдержался, — размышляю вслух, пока она приближается ко мне.

— Марина пока не твоя жена.

Свирепо смотрю на него, но мой ответ прерывается приближением Валентины. Он никогда не упускает возможности напомнить, на чем мне следует сосредоточиться.

— Привет, Энцо, — говорит она, неуверенно взглянув на него.

Он кивает ей: — Валентина.

Ее взгляд мечется между нами, а щеки краснеют.

— Прости, что солгала тебе.

Наклонившись, Энцо берет ее руку и подносит ко рту, глядя в глаза.

— Я рад, наконец-то узнать тебя настоящую.

Отталкиваю его, прежде чем он успевает коснуться ее кожи губами.

— Отвали, Энцо.

Он смеется и выпрямляется, подмигивая Валентине, а я рычу.

— Как твой лучший друг и кузен, я думал, что мне будет позволено хотя бы поцеловать ей руку.

Обнимаю ее за талию и притягиваю к себе.

— Нет, если не хочешь лишиться губ.

— Это очень красивые губы. Женщины всего мира будут скорбеть об этой утрате, если вдруг они станут недоступны, — он снова подмигивает Валентине, дразня меня.

— И перестань подмигивать.

Энцо цокает: — Один официальный день в качестве Дона, а ты уже слишком комфортно чувствуешь себя в роли диктатора, кузен. Осторожнее, мы знаем, что это семейное.

Валентина с растерянной улыбкой наблюдает, как мы с Энцо препираемся, словно подростки, тыча друг в друга пальцами.

— Ладно, хватит, — наконец приказываю, подняв руку. — Лени, расскажи Энцо свою теорию насчет Адрианы. У него тоже есть кое-какие соображения.

Валентина глубоко вздыхает и поворачивается к Энцо.

— Думаю, Адриана может быть жива. Да, — быстро добавляет она, когда он удивленно приподнимает бровь. — Не знаю, жива ли она сейчас, но почти уверена, что ее убили не сразу. Палец, который прислали отцу, не ее. Не могу придумать ни одной причины, по которой они сделали это, кроме как заставить его думать, что она мертва, чтобы отец не искал ее в тех местах.

— Тех местах?

— Думаю, ее продали, — ей явно тяжело произносить эти слова вслух. — Она... была... красивой. Молодой. Здоровой. Судя по другим фотографиям в ящике, она как подходила под тип девушек, которых продавал Рокко. Это также объясняет, почему они не отрезали ей палец — это повлияло бы на стоимость.

Он одобрительно хмыкает: — Ну, хорошая новость в том, что я почти уверен, что мы вышли на след этой торговой сети.

Валентина взволнованно ахает.

— Как? — спрашиваю, хотя и не удивлен, ведь назначал его руководить поисками не только потому, что он мой самый близкий друг.

— Начали со старого доброго Google. Два года назад три женщины были спасены из наркопритона в рамках спецоперации. Они были в плену у наркоторговцев. Мы их разыскали и допросили. Потребовалось несколько дней, чтобы заставить их говорить, но в итоге они рассказали, что их выставили на аукцион и продали. Раздели, прикрепили номера на грудь и прогоняли перед десятками мужчин, пока не нашлись покупатели. Две были иностранками, находящимися здесь нелегально, поэтому ничего не могли рассказать о месте, но третья была англичанкой. Она сказала, что это было в Челси.

— В Челси? — потрясенно спрашивает Валентина.

Неожиданно слышать о потенциальной сети торговцев людьми, процветающей в одном из самых богатых районов Лондона, но грязь часто ближе, чем кажется.

— Она была уверена в этом. Тогда я проверил банковские выписки Рокко и обнаружил, что на его счет регулярно поступают средства от компании L.L.C. в Челси под названием Femina Fortis. Что в переводе с латыни означает «сильная женщина», — объясняет он, кипя от ярости. — Гребаные животные.

— У них есть зарегистрированный адрес? — спрашивает Валентина, игнорируя абсурдность выбранного L.L.C. названия.

— Да.

Валентина так резко вдыхает, что, кажется, забывает выдохнуть. На мгновение она замирает, затем поворачивает ко мне.

— Поехали, — говорит она, задыхаясь. В голосе слышится мольба.

— Нет, — в ее взгляде сквозит обида. — Не смотри на меня так, cara. Я не позволю тебе вторгнуться в место, которое вполне может оказаться притоном секс-торговцев. Сначала узнаем, во что мы ввязываемся, — она открывает рот, но я прерываю ее: — Дай нам несколько дней, чтобы разработать план, а потом съездим, обещаю.

Валентина медленно кивает. Видно, что она сдерживается, но вместе с тем осознает, что я прав.

— Хорошо, — снова кивает, будто приняв решение. — Ладно. Я ждала два года, могу подождать еще несколько дней.

Она поворачивается к Энцо и обнимает его.

— Спасибо, — говорит Валентина с глубокой благодарностью.

Отпустив его, она поворачивается ко мне. Я нежно глажу ее по щеке, совершенно очарованный новым блеском в ее глазах. Она так полна свежей энергии, что буквально искрится.

— На шаг ближе, — бормочу я.

— Спасибо, — она накрывает мою руку своей и крепко сжимает ее, говоря от всего сердца: — Благодарю.

— Не благодари, пока мы ее не нашли, cara.

Она украдкой оглядывается, чтобы убедиться, что никто не смотрит, а затем прижимается губами к моим в, пожалуй, одном из самых целомудренных поцелуев в моей жизни. И все же чувствую, как дрожит все мое естество. Один ее поцелуй запускает череду землетрясений, которые с грохотом и стонами разрушают и уничтожают все, что я когда-либо считал важным, открывая истинные сокровища, спрятанные за этим.

Я по уши в дерьме.

Совершенно завороженный, смотрю, как она возвращается в бар к началу своей смены.

А Энцо наблюдает за мной. Мы молча стоим так пару минут. Хотя я мог бы стоять так часами, просто созерцая, как она проплывает из одного конца бара в другой.

И в груди уже щемит ноющая тоска. Это ее последняя смена. Теперь, когда я знаю, кто она, в этом притворстве больше нет нужды.

Я буду скучать по взглядам на нее через весь зал, по ее непосредственной близости, по тому, что она в зоне досягаемости в любое время, когда мне это необходимо.

Буду скучать по ней.

— Что ты собираешься делать, кузен? — спрашивает Энцо, верно подмечая ход моих мыслей. — Марчезани требует, чтобы мы назначили встречу с Мариной на этой неделе.

Его слова затягиваются, как петля на моей шее.

— Мне нужна услуга, — хриплю, в горле отчаянно пересохло.

Он отвечает мгновенно: — Что угодно.

Легкая улыбка, касающаяся уголков его губ, меркнет, когда он замечает мой взгляд.

— Женись на девушке Марчезани от моего имени, — снова смотрю на Валентину, потому что не могу оторвать от нее глаз больше чем на несколько секунд. Смотрю на женщину, которая мне действительно нужна. На ту, которая, боюсь, начнет отдаляться от меня после последней смены. На ту, от которой не могу отказаться, хотя всегда знал, что придется это сделать. — Пожалуйста.

Единственный человек, который может понять, в каком безвыходном положении я нахожусь, — это Энцо. Что-то резкое и грузное мелькает в его взгляде, вторя тяжести, что я несу в своей душе.

Он хлопает меня по плечу и медленно качает головой.

— Ты знаешь, я сделаю для тебя что угодно, Маттео, включая это. Но Эмилиано никогда не примет этого. Не имеет значения, какой властью я обладаю, будучи твоим заместителем. Ты — Дон. Он не согласится на меньший титул для своей дочери.

— Но ты сделаешь это, если он одобрит замену?

— Конечно, — мгновенно отвечает он и, вздыхая, устало проводит ладонью по лицу. — Я знал, что однажды мы будем стоять здесь и разговаривать именно об этом. Очень надеялся, что смогу помочь тебе найти выход, когда это произойдет, но так ничего и не придумал. Ты должен жениться на Марине.

Поворачиваюсь к нему лицом, и в груди что-то сжимается.

— Откуда знал?

Энцо бросает на меня совершенно равнодушный взгляд.

— Я полтора года слушал рассказы о твоей pavona, кузен. Каждый гребаный день на протяжении более пятисот дней. Не думаю, что ты осознаешь, как часто говорил о ней. В какой-то момент я буквально упал на колени, сложил руки вместе и вознес настоящую молитву прямо к самому Богу с просьбой вернуть ее тебе, чтобы я мог, наконец, обрести немного покоя. Должно быть, я молился слишком усердно, потому что получил именно то, о чем просил.

Энцо проводит рукой по челюсти, пряча улыбку.

— Я могу трахаться с кем хочу, жениться на ком хочу, но ты? — он намеренно акцентирует внимание на этом слове, словно мне нужно напоминание о том, кто я. — Мы всегда знали, что ты женишься на ком-то по стратегическим соображениям. Я никогда не сомневался в твоей приверженности этому, никогда не думал, что что-то может заставить тебя дрогнуть, даже когда ты говорил о ней так, словно должен выполнить ежедневную норму слов, просто потому, что знал, что никакие другие эмоции и близко не сравнятся с той ненавистью, что движет тобой.

Делает паузу, проведя рукой по волосам.

— А потом вы снова нашли друг друга, и я увидел, как ты смотришь на нее. Тогда я понял, что у нас проблемы. Ты смотришь на нее с ненасытным, неукротимым голодом, как будто один ее вид согревает твою душу, — он тяжело выдыхает. — Ты ведь знаешь, что нельзя смотреть прямо на солнце? Нас этому учили еще в детском саду, но ты, должно быть, тот день прогулял, потому что стоишь и смотришь прямо на эквивалент своего солнца с самой глупой, влюбленной улыбкой на лице, не заботясь о том, что в процессе твои метафорические роговицы обгорают до хруста. Посмотри на себя, ты, блядь, делаешь это прямо сейчас, — он преувеличенно размахивает руками перед моим лицом. — Ты не можешь отвести взгляд. Это было бы мило, если бы ты пялился на правильную женщину, — на его лице появляется противоречивое выражение. Он мгновение колеблется, затем добавляет: — Я никогда не видел, чтобы ты так смотрел на кого-то, в романтическом плане или в каком-либо еще, в основном потому, что думал, что если Рокко и преуспел в чем-то в своей жалкой жизни, так это в том, чтобы убить эту часть тебя.

Он продолжает.

— Поэтому, когда ты спрашиваешь, откуда мне знать, что этот разговор неизбежен, я отвечаю: потому что это никогда не было просто развлечением, как бы ты ни уверял меня в обратном. Как ты думаешь, почему я с самого начала был против этого? Я сидел в первом ряду и наблюдал, как ты погружаешься все глубже и глубже, зная, что ваш совместный путь будет коротким, а финал неизбежным и болезненным. Я предупреждал и Валентину. Говорил, что для нее это кончится плохо, но она так же, как и ты, упрямо игнорировала реальность, даже зная, что ее семья станет еще одним препятствием. И вот теперь мы здесь. Ты просишь меня об одолжении, которое, заведомо невозможно выполнить, а я вынужден произносить самое длинное в мире «я же тебе говорил».

В стремлении оправдать Валентину во мне вспыхивает ярость, застигнув врасплох.

В одну секунду мы стоим лицом друг к другу, а в следующую я хватаю его за воротник и впечатываю в ближайшую стену.

— Ты предупреждал ее держаться от меня подальше? — рычу я.

Энцо пристально смотрит на меня.

— Нет, я пытался защитить ее, Маттео. И тебя, как делал всегда, — цедит он сквозь стиснутые зубы. — Если бы ты не был полностью лишен субъективности в этом вопросе, смог бы понять, что я был прав, — он яростно отпихивает меня обеими руками. Спотыкаясь, отступаю на два шага назад, грудь вздымается и опускается с каждым возмущенным вздохом. — Начинать отношения в твоей ситуации было эгоистично, и ты, блядь, это знаешь. Все закончится единственным возможным образом: ты разобьешь ей сердце, — Энцо поправляет воротник и одергивает манжеты, возвращая рубашку в идеальное состояние. Затем смотрит на меня. — И все же, даже зная то, как сильно ты ее ранишь, твоему положению я завидую меньше всего.

Хмурюсь, глядя на него.

— Почему?

Энцо бросает на меня жалостливый взгляд, который проникает куда-то глубоко в грудь и сворачивает внутренности.

— Ты собираешься пожертвовать любимой женщиной ради будущего, над которым работал всю свою сознательную жизнь, и в процессе это разобьет твое собственное сердце. Не скажу, что горю желанием стать свидетелем того, как ты проходишь через это.

Я замираю. На мгновение кажется, что его слова ударили меня. Буквально.

— Кто сказал, что я люблю ее?

— Ты, Маттео. Каждым решением, которое принимал с того дня, как встретил ее.

Смотрю через бар на Валентину, желая взглянуть на нее так, как описывал Энцо, но быстро отворачиваюсь.

Он прав.

Я цепляюсь за то, что, как мы знали с самого начала, не имеет будущего. Так больше не может продолжаться. Пора что-то менять.

— Организуй встречу с Марчезани на следующей неделе, — приказываю я.