Мой Призрак

ГЛАВА 26

Маттео

Спокойствие, с которым я до этого воспринимал выходки Рокко, испаряется в одно мгновение, как только нахожу его нависшим над Валентиной — лицо всего в нескольких дюймах от ее, рука занесена для удара. Ярость захлестывает меня, пока я не ощущаю ничего, кроме палящего, сокрушительного жара гнева.

Я мог сдерживать злость, когда дело касалось меня. Но когда это она?

Мертв. Он, блядь, уже труп.

Рокко орет, как бешеное животное, которого пристрелили. Яростный, пронзительный крик вырывается из горла, когда тело вздрагивает от второго выстрела.

Он все еще придавливает Валентину своим весом.

— Слезь с нее, черт возьми, — левое веко дергается в опасном ритме, словно отбивая марш безумия, что медленно охватывает мой разум.

То, что я знал, что это произойдет, ничуть не облегчает боль от того, что вижу. Я был готов ко всему, но не к тому, что это столкновение разнесет все, как землетрясение на десять баллов.

— Маттео, какого хрена ты творишь? — орет он.

— Слезь с нее, — повторяю спокойно. — Ты не доживешь до третьего предупреждения.

Хотел выдать хладнокровие, но голос звучит на грани безумия и истерики.

Рокко скалится, лицо искажено в ужасной гримасе. Он машет в ее сторону здоровой рукой.

— Эта маленькая шлюха…

В глазах вспыхивает кроваво-красный туман. Он вопит, когда третья пуля впивается в его другую руку.

На этот раз тело отшатывается ровно настолько, чтобы Валентина смогла освободить руки. Она яростно отталкивает его от себя. Рокко тянется к ней, когда она начинает отползать, тогда стреляю в четвертый раз, и с удовольствием наблюдаю, как его указательный палец отрывается и отлетает в сторону.

Рокко воет, изрыгая свою боль в ночную тьму. Я держу пистолет наготове, не сводя глаз с Валентины. Она ползет прочь, и все, о чем могу думать — она, скорее всего, раздирает ладони в кровь. Я растяну каждую секунду смерти Рокко.

Мое сердце, как тикающая бомба, отсчитывающая последние мгновения. Удары учащаются, сбиваются, и в какой-то момент накладываются друг на друга так хаотично, что мне кажется оно вот-вот взорвется прямо в груди.

Потом она вскакивает на ноги и бежит ко мне. Руки разлетаются в стороны. Отчаяние подталкивает каждый шаг.

В груди будто образуется черная, зияющая пустота, когда вижу ее лицо. Все в крови и слюне, с засохшими слезами на щеках, рассеченной щекой справа и огромным синяком, проступающим под раной.

Но сквозь кровь и синяки невозможно не разглядеть облегчение, написанное на лице Валентины.

Когда она подбегает ближе и видит ярость, бушующую на моем лице, плечи настороженно напрягаются. Ее сбивает с толку дикость, искажающая мои черты, но она продолжает бежать и с разбега бросается в мои объятия.

Волосы хлещут по моему лицу, окутывая ее запахом. Она зарывается лицом в мою шею, обнимая меня. Что-то тяжелое оседает у меня в груди от осознания, что она в безопасности. Если бы это происходило где угодно еще, при других обстоятельствах, я бы зарычал от удовлетворения ее доверием.

— Ты в порядке? — хрипло спрашиваю.

Валентина вцепляется в мою рубашку с отчаянной силой и молча кивает. Я обнимаю ее за шею одной рукой, второй все еще держу пистолет, направленный на Рокко, и прижимаю к себе. Она дрожит всем телом, опираясь на меня, настолько уязвима, что во мне закипает ярость, способная сравнять с землей весь Лондон, стоит только дать ей волю.

Я снимаю с себя пиджак, накидываю ей на плечи, и растираю руки, чтобы согреть. Наклоняю голову, вглядываясь в ее лицо, отчаянно пытаясь прочитать хоть что-то по выражению, но она прячет эмоции за каменной маской.

— Cara…

— Я в порядке, — с трудом выдавливает она. И по звуку ее голоса ясно, что пострадали связки.

С рыком стреляю в другое плечо Рокко. Он уже корчится на земле, прежде чем мой разум успевает осознать, что рука снова нажала на курок.

— Ты совсем ебнулся, Маттео? — орет он.

Красная пелена застилает зрение, слух, разум. Я ничего не чувствую, кроме первобытной ярости, и желания защитить свое.

— Стой тут, — приказываю Валентине. Голос не терпит возражений.

Подхожу к Рокко и приседаю рядом. Он вздрагивает, когда скалюсь — это едва ли можно назвать улыбкой.

— Я понимаю, в твоей черепушке пусто, как в подвале, но ты правда настолько, блядь, туп, что думал, будто можешь тронуть ее и остаться в живых?

Он бледнеет.

— Ты не убьешь меня, — голос срывается, слова звучат уже скорее как вопрос, чем как утверждение. Глаза мечутся по моему лицу. — Не убьешь из-за какой-то шлюхи…

На этот раз я сношу ему коленную чашечку.

— А-а-а! Блядь! — воет он, сжимая колено изуродованными руками.

— Следи за языком.

Слезы катятся по его лицу, боль оказалась слишком сильной даже для него. А я никогда не плакал. Ни разу. За все эти годы пыток, которые он мне устраивал. Неважно, чем он меня жег, сколько времени продолжал, как сильно это больно — я не издал ни звука. Так что не удивлен, что сейчас он шмыгает носом, как жалкий трус.

Убить Рокко сейчас — значит вызвать хаос в Фамилье. Но у меня нет выбора. Я не чувствую ни грамма сожаления за то, что рушу весь план. У меня нет пощады к тем, кто посмел прикоснуться к ней.

— Вот где ты проводишь черту? — выдыхает он сквозь рыдания и стиснутые зубы, его глаза полны ненависти. — Терпел годы моих издевательств, но сломала тебя какая-то шлюха?

Вторая коленная чашечка разлетается так же легко, как первая. Я выпускаю еще одну пулю, на этот раз разбиваю колено в пыль, а затем прижимаю дуло пистолета к его лбу.

— Мне действительно не нравится, когда ты ее оскорбляешь, Рокко. — Медленно опускаю оружие, пока оно не упирается в его пах. — Очень рекомендую тебе заткнуться, если не хочешь, чтобы я прострелил твою любимую игрушку.

— Кто ты такой? — Его лицо залито соплями и слюной. — Это не ты… Тот брат, которого я знал, никогда бы так не поступил.

— Ты так думал. Просто ни разу не давал мне повода защищать то, что мне действительно дорого. До этого момента. — Я хватаю его за ворот рубашки и рывком поднимаю с земли. Рычу ему прямо в лицо: — Тебе не следовало, блядь, прикасаться к ней.

— Ты не убьешь меня… — в голосе дрожь, которая выдает, что сам он в это не верит.

Видеть страх в его глазах, как бальзам на душу. Это корм для монстра, что жил во мне двадцать лет. Монстра, челюсти которого теперь с нетерпением щелкают в ожидании его смерти.

Воздух наполняется резким запахом мочи. Я опускаю взгляд на его брюки и смеюсь.

— Ты что, всерьез обоссался?

— Пошел ты, — шипит он.

— Неудивительно, что при смерти у тебя так же мало достоинства, как было при жизни, но я все равно удивлен. — Швыряю его обратно на землю и с мрачным удовлетворением слушаю глухой удар головы об асфальт. — Кричи, Рокко, — встаю и навожу на него пистолет. — Это тебя не спасет, но я люблю работать под музыку.

Палец ложится на спусковой крючок.

— Стой.

Я оборачиваюсь. Валентина.

Месть, долгожданная и такая сладкая, отходит на второй план. Все, чего я хочу — проверить, не ранена ли она, прижать к себе, укрыть от любой боли, физической или душевной.

Она избита, на руках уже проступают свежие синяки. И все же стоит гордо, с высоко поднятой головой и расправленными плечами. Эта сила заставляет мою кровь вскипать, возбуждение нарастает, хотя взгляд и цепляется за мелкую деталь — лямка ее лифчика болтается, сползая на бицепс.

Такая мелочь. А меня выворачивает от ярости.

Глаз снова дергается, челюсть сжимается, превращаясь в камень. В голове проносится лишь одно: если бы я не пришел вовремя… что бы он с ней сделал?

— Ты хочешь, чтобы я его пощадил? — мрачно спрашиваю.

Валентина качает головой.

— Нет. Но мне нужно задать ему несколько вопросов.

Она проходит мимо меня, поднимает с земли нечто похожее на квадратный клочок бумаги. Настоящая боль проступает на ее лице, когда переворачивает снимок и большим пальцем нежно поглаживает изображенное на нем лицо.

Она протягивает фото мне.

— Мне нужно узнать, что с ней случилось, — тихо шепчет. И несмотря на синяки, дрожащий голос, и слезы — я никогда не видел ее такой сильной.

Не знаю, кто эта женщина, откуда это фото и почему оно так важно. И не нужно знать. Не тогда, когда Валентина молча просит меня о помощи.

Обнимаю ее за шею, прижимаю к себе, и целую в макушку.

— Делай, что нужно, cara mia.

Если бы она могла заглянуть в мои мысли, то поняла бы, какую силу имеет надо мной один лишь ее искренний взгляд. Это такая власть, за которую другие бы убили. Но я уверен, что даже узнав о ней, Валентина не стала бы ей пользоваться.

Валентина, не дрогнув подходит к Рокко. Она не отступает перед беспощадным насилием, как сделала бы любая другая здравомыслящая женщина. Кем бы она ни была, какова бы ни была ее истинная личность, она видела кровь. Это заставляет меня еще сильнее желать узнать о ней все.

Она занимает ту же позицию, в которой я был всего несколько минут назад, приседает рядом с Рокко и протягивает фотографию.

— Это Адриана. Почти два года назад она вошла в Firenze и не вышла. В ту ночь ты сделал это фото, а потом... — голос срывается, плечи напрягаются. — Потом ты убил ее.

Словно в животе открывается воронка, и меня выворачивает наизнанку. Эта хрупкость в ее голосе, когда она наконец объясняет почему находится здесь убивает меня.

Черт.

Я даже не подумал спросить, что случилось с ее подругой. Если бы только на секунду остановился и задумался, я бы догадался, что это был Рокко.

Неудивительно, что она мне не доверяет.

Мое сердце разрывается за нее, за все то горе, что она пережила. И все же я ловлю себя на том, что благодарю богов, кого бы там ни было на небесах, за ту ночь, когда случайно оказался рядом и невольно уберег ее.

Рокко даже не смотрит на фото. Он лежит в собственной моче, истекая кровью, и все равно умудряется закутаться в свою садистскую спесь, как в королевскую мантию.

— Пошла ты, — шипит он.

Хорошо. Он хочет умереть. Я снимаю пистолет с предохранителя, поднимаю оружие и иду к нему.

— Не надо, — умоляет Валентина, поднимая руку между нами, словно пытаясь остановить. Только отчаяние в ее глазах удерживает меня. — Скажи, что ты с ней сделал. Скажи, где ты оставил ее тело.

— Ни хрена я тебе не скажу.

— А если мы пообещаем сохранить тебе жизнь? — голос дрожит от боли и отчаяния, она срывается и Рокко это чувствует.

— Ты хочешь знать, где я закопал твою подружку?

Она опускается на колени рядом с ним, сжимая фотографию так сильно, что та мнется.

— Да.

В его глазах загорается жестокий блеск. Даже сейчас, истекая кровью от полдюжины пуль, он все равно выбирает зло.

Я опускаю пистолет в кобуру.

— Если спасешь меня, я расскажу, — говорит он.

Подхожу, хватаю Валентину за плечи и поднимаю ее на ноги.

— Что… — она восклицает, отступая вместе со мной. — Что ты делаешь? — Глаза бешено мечутся. — Он собирался сказать мне, где ее тело!

— Нет. Не собирался.

— Но он только что…

— Он врет, cara, — тихо говорю я. Если бы не эмоции, она бы сама это увидела. — Он никогда не скажет, где она, теперь, когда понял, как много это для тебя значит.

— Он скажет… он обязан… — она качает головой, толкает меня в грудь, не желая слышать. — Он обязан!

Она пытается обойти меня, но я снова встаю у нее на пути. Ее стеклянные глаза вновь поднимаются к моим.

— Он обязан!

Я беру ее лицо в ладони, наклоняюсь заглядывая в глаза, чтобы она увидела правду в моих.

— Если бы я хоть на один процент верил, что он скажет правду, то сам бы отвез его в больницу. Сделал бы все, чтобы спасти его. И потом понес бы последствия за то, что с ним сделал. Но он просто играет с тобой, Лени. Он дает тебе надежду, чтобы потом отнять ее и наслаждаться твоей болью. Он питается этим. Поверь мне.

— Нет… — выдыхает она с надрывом.

— Мне жаль. Я бы хотел, чтобы все было иначе…

— Твоя подружка визжала, пока я перерезал ей глотку, — хрипло выкрикивает Рокко за моей спиной.

Лицо Валентины искажается, будто трескается изнутри. Ее черты скручиваются в гримасе душевной боли. Мое сердце, словно в мясорубке, когда вижу, как она ломается прямо передо мной.

Я разворачиваюсь к нему, не дожидаясь, пока он закончит, и рычу: — Заткнись, черт возьми!

— Она звала мамочку и папочку, даже когда из нее фонтаном хлестала кровь. Ее было так много. Это было охуенно.

Я прикрываю уши Валентины ладонями, при этом шепчу губами, чтобы она прочитала по ним: — Не слушай его.

Слезы текут по ее щекам. Она дышит неровно, будто в шаге от панической атаки. Я хочу залезть к ней в грудь и дышать за нее. Залезть в ее разум и вырвать оттуда всю боль. Сделать все, что угодно, лишь бы помочь.

— Я справлюсь, — говорит она, убирая мои руки. — Я могу выслушать каждую мерзость, если это поможет узнать, где она. Может, только так он и заговорит.

За спиной слышится глухой хрип Рокко. При таком кровотечении ему осталось недолго. Вероятно, меньше часа.

— Нет.

— Но…

— Я сам вырежу это из него, cara. Я сделаю с ним такое, что то, что он сделал с Адрианой, покажется ему курортом. Я разберу его по кусочкам, пока он не расскажет все. Все, что ты хочешь знать. Обещаю. Но я не могу…

— Не проси меня уйти, — перебивает она. — Я остаюсь.

Все внутри меня хочет сказать ей — уходи. Но по тому взгляду, что сверкает у нее в глазах, я понимаю: у меня больше шансов уговорить ее подождать на Луне.

Внезапно глаза Валентины отрываются от моего лица, устремляясь за плечо, и расширяются от ужаса. Лицо Валентины моментально бледнеет, теряя цвет, и из ее горла вырывается испуганный крик.

Я оборачиваюсь. Рокко сидит, оживший от последнего всплеска адреналина. Его пальцы уже тянутся к пистолету, спрятанному у щиколотки.

Я опаздываю. Драгоценные секунды уже потеряны. Он поднимает оружие, его лицо искажает триумфальное безумие. Я не успеваю ничего, кроме как расправить руки и заслонить собой Валентину.

Говорят, перед смертью вся жизнь проносится перед глазами. У меня этого не происходит. Нет страха за себя. Никогда и не было. Только за нее. За Валентину. И за то, что с ней сделают, когда меня не станет.

Что-то острое пролетает мимо моего уха, рассекая воздух со зловещим свистом. Сначала думаю, что это пуля. Но объект летит от нас, а не в нашу сторону.

Серебристая вспышка вращается в воздухе и в следующую секунду вонзается прямо в горло Рокко.

Удар такой силы, что прерывает его движение. Он замирает, будто замороженный. Его глаза распахиваются, рот открывается, и из глотки вырывается хрип, когда нож прошел сквозь трахею.

Он падает назад. Пальцы разжимаются. Пистолет отлетает в сторону. Последний хриплый булькающий звук, и над нами воцаряется мертвая тишина.

Без особого шума, так же жалко, как и жил, умирает мой старший брат — наследник Итальянской мафии.

Я поворачиваюсь, вижу Валентину слева от себя. Она вышла из-за моей спины. Стоит, как статуя. Рука вытянута вперед, пальцы растопырены, будто ищут в воздухе вес ножа, который секунду назад был сжат между ее большим и указательным пальцем.

На лице Валентины все еще читается паника, сырая, необузданная, та, что толкает на действия быстрее, чем включается разум. Она среагировала молниеносно, без малейшего колебания, раньше, чем кто-либо из нас успел подумать. Решение, принятое за долю секунды, чтобы опередить Рокко, у которого было преимущество.

Она выглядит величественно, словно выкована из смелости и ярости. Королева-воительница. Равная мне. Во всем.

И все же, не уверен, достоин ли я быть рядом с ней… даже если бы у меня был выбор.

Она смотрит на меня, и в ее взгляде появляется облегчение, когда видит, что я цел. На губах медленно появляется улыбка.

Но длится это всего миг.

Ее лицо искажается, брови сдвигаются, глаза расширяются от ужаса. За этим облегчением, словно из тени, выходит понимание того, что она сделала.

Что она была вынуждена сделать.

Рука медленно опускается. Голова следом. Вторая рука раскрывается, и в ней — фотография Адрианы. Смотрит на нее в тишине, рассеянно и нежно разглаживая мятую бумагу.

Она убила Рокко, чтобы спасти меня. Убила его и этим уничтожила шанс получить ответы, которые мог дать только он.

Подрагивает подбородок, и вдруг ее лицо искажается от муки, которую невозможно описать словами. Плечи опускаются, она оседает на корточки и, всхлипнув, зарывается лицом в ладони с криком полным боли.

К горлу подступает ком.

Ее крик ранит сильнее, чем могла бы любая пуля.

Я опускаюсь рядом, обнимаю, позволяя ей рыдать, не сдерживая себя, у меня на груди, и понимаю, что готов на все, чтобы избавить ее от этой боли.

На что угодно.