Мой Призрак

ГЛАВА 39

Маттео

В ушах стоит громкий, пронзительный звон.

Валентина только что сказала ему, что любит его.

— Прости, — говорит она. — Маттео...

Она только что, блядь, призналась ему в любви.

— Ты и правда спишь с ним, — шепчу я, подтверждая то, чего всегда боялся, но до последнего отказывался верить. Желчь обжигает изнутри. Одни только слова вызывают приступ тошноты.

Весь мир рушится.

Это конец света. А если нет, то это хуже.

— Ч-что? — заикается и выглядит по-настоящему сбитой с толку.

Валентина вздрагивает, когда с грохотом опускаю ладонь на стену рядом с ее головой.

— Не вздумай играть со мной, иначе ты пожалеешь о том дне, когда вообще встретила меня, — рычу я, глядя ей в глаза.

Она отшатывается, в глазах мелькает боль. Как она смеет? Это мою грудь разорвали на части. Это мое сердце превратили в бесполезную, мертвую плоть.

Изучаю ее лицо, выискивая в нем признаки той, которую все это время не замечал — ту самую коварную предательницу, которая обманула меня так, как я и представить не мог.

Телефон снова звонит, громко объявляя о настойчивых попытках ее любовника связаться с ней. От каждого звонка тошнит еще сильнее.

— Все не так, как ты думаешь, — сипит она, цепляясь за мою руку.

— Не так, как я думаю? Ты трахалась с ним все это время, пока трахалась со мной, — слова льются с ядом. — Не знал, что в твоей постели столько места. Интересно, как ты вообще справлялась, успевая доставлять удовольствие нам обоим. Хотя, надо признать, я-то не жаловался. Ты и правда профессионалка.

Ревность разрывает меня на части, как несущийся поезд. Я теряю контроль, становлюсь жестоким. Впервые с момента нашей встречи мне хочется сделать ей больно. Чтобы ее сердце валялось на полу, растоптанное и истекающее кровью, как и мое.

— Скажи, ты хоть подмывалась между нами, или бывало, что я входил в тебя сразу после него? — шиплю с ненавистью.

Я ожидаю пощечины.

Но ее нет.

Вместо этого она умоляющее смотрит на меня, все еще держась за руку, сжимающую ее горло.

— Это неправда...

Я рычу, снова ударяя кулаком по стене. Валентина вздрагивает.

— Так ты хочешь играть? — шиплю, пошатываясь. — После всего, через что мы прошли? Ты и правда хочешь сделать вид, что я не слышал того, что только что услышал? Что не видел того, что видел вчера?

— Я… — она качает головой. Открывает рот, но слова не выходят.

— Ладно, — горько смеюсь. — Ладно. Раз ты слишком труслива, чтобы назвать его имя, я сделаю это сам. Тьяго да Силва.

Ее глаза расширяются так, что в другой ситуации это было бы даже смешно. Но сейчас, когда внутри меня пустыня, выжженная болью и отчаянием, я не способен смеяться.

Где-то на фоне снова звонит телефон.

— Больше не отрицаешь, да? — мой голос сиплый, горло пересохло так, что даже не могу фыркнуть. — Думаю, он приказал тебе сблизиться со мной. Соблазнить, выудить всю информацию, узнать мои слабости, чтобы потом обернуть это все против меня.

Пошатываюсь, и Валентина тут же кладет руки мне на живот, пытаясь удержать на ногах. Я отталкиваю ее.

— План гениальный, ничего не скажешь. Теперь, когда у меня было двенадцать часов, чтобы все обдумать, я могу это признать.

Вчера вечером Энцо против моей воли вытащил меня из бального зала, к большому изумлению женщин Телье. Неважно, как яростно угрожал его застрелить, он не позволил мне пойти за Валентиной и устроить сцену.

Не в том зале, не перед той аудиторией.

Он был прав, но я все равно избил его. Энцо принял это молча, затем достал бутылку бурбона и наливал мне стакан за стаканом, пока она не опустела.

Удивительно, но алкоголь ни капли не замутил разум и не спутал мысли. Я до сих пор вижу каждую секунду того, как она обнимала его. Каждую долю мгновения, когда говорила, что любит его.

Алкоголь не приглушает боль в груди.

Не уверен, что он вообще хоть на что-то влияет, кроме того, что мне все сильнее хочется признаться: ее предательство — самое болезненное, что я когда-либо переживал.

Боль пронзает горло, словно от пореза старой бритвой, и распространяется вниз по груди.

— Расскажи, в чем именно заключалось твое задание? Ты должна была просто трахаться со мной, или разбить мне сердце всегда было частью плана? — Я отпускаю ее шею и прижимаю к стене. — Или ты решила заработать немного дополнительных баллов, когда поняла, как легко я попался в твою ловушку? — Вытаскиваю из кармана стеклянную флягу, отпиваю, вытираю рот тыльной стороной ладони и развожу руки в стороны. — Потому что я и правда попался, так? Закрыл глаза на все тревожные сигналы. Позволил тебе завести меня в ловушку, как ягненка на бойню. Ничего не сделал, чтобы защититься. Даже тогда, когда ты предупреждала. — Это воспоминание вызывает смех. Точнее, уродливый звук, похожий на сорванный, кашляющий всхлип. Я падаю на нее, прижавшись губами к уху, и сиплю: — Вы с ним смеялись над этим, когда были вместе?

— Хватит, — снова просит она, пытаясь выхватить флягу. В ее глазах тревога.

Из меня вырывается звериный рык. Я отталкиваю ее руку и делаю еще глоток.

— Я не понимаю, как он может выносить мысль о том, что ты со мной. — Еще один глоток. Горло горит, как и грудь. — Прикасаешься ко мне. Целуешь. Доверяешь. Спишь со мной. Близка во всех возможных смыслах, даже если делаешь это ради него. — Еще глоток. На секунду боль затихает. Нежно провожу большим пальцем по ее губам. — Разве его не сводит с ума то, что ему приходится делить тебя? Ведь меня бы свело. — Я резко разворачиваюсь и со всей силы бросаю флягу в стену. Она разбивается, повсюду разливается жидкость. — Меня это, черт побери, и сводит.

Валентина в шоке прикрывает рот.

— Я думаю об этом со вчерашнего вечера. Ты его, а он осознанно делит тебя со мной, — тру глаза, чтобы унять жжение. — Я бы не смог, — шепчу. Затем вцепляюсь пальцами в свои волосы, больно дергаю, и хрипло повторяю: — Я бы никогда не смог.

Густая тоска звучит в моем голосе, душит каждое слово, которое с трудом срывается с моих губ.

В груди становится тесно. Сдавленное ощущение поднимается вверх, затрудняя дыхание. Я наваливаюсь на нее, упираясь лбом в предплечье, запирая Валентину под собой.

— Было ли хоть что-то по-настоящему? — требую хриплым шепотом. Глаза горят. — Я был тем, кто обнимал тебя по ночам. Тем, кто изучал каждый дюйм твоего тела. Тем, кто вытирал чертовы слезы с твоих щек. Так скажи, все это было ложью? Все эти особенные моменты? Все воспоминания? — Мой голос ломается. — Не это я имел в виду, когда спрашивал, разрушишь ли ты мою жизнь.

— Маттео… — умоляет она, и проводит ладонями вверх по моей груди. Там, где раньше было тепло, теперь лишь предательская пустота. — Тьяго не...

Слышать, как она защищает его, добивает меня. Ударная боль в груди, будто кулак бьет изнутри, разрушая все. Я погряз в этом куда глубже, чем думал. Даже не знаю, когда дал ей власть так меня разрушить, но теперь понимаю, это действительно смертельно.

— Не смей, блядь, защищать его.

— Ты все не так понял! Прошу, дай мне сказать!

— Что именно я не так понял, cara? — зло бросаю я. — Что сегодня утром нашли изуродованное тело моего отца? Утром после того, как ты на глазах у всех бросилась в объятия да Силвы? Утром, когда я подслушал, как ты говоришь ему, что любишь его? А он тот, кто виновен в его убийстве.

Она ахает, и, к ее чести, хотя бы делает вид, что удивлена.

И тут все сходится.

Она недостающий кусочек. Настоящая причина, по которой он похитил и убил моего отца.

Она — то, что делает это личным для да Силвы.

Он ведет за нее войну.

— Мой брат мертв, Валентина. А теперь и мой отец, — произношу почти вплотную у ее лица. Она дрожит в моих руках. — Полагаю, следующий в твоем списке — я? Ты собиралась сделать это сама? — спрашиваю я, слова едва громче шепота — Это ты должна была меня убить?

Я не даю ей ответить. Тащу ее к комоду.

От погасшей свечи все еще поднимается тонкая струйка дыма. Она задула ее, когда поняла, что я здесь. Зачем? Почему заботиться обо мне, если предала меня? Может, она и сама верит в собственный спектакль. Верит в ложь, которой меня накормила. Меня они точно одурачили.

— Вот твой шанс. Я не буду сопротивляться. Более того... — нахожу в ящике нож с десятидюймовым лезвием и вкладываю в ее руку. — Держи.

Она не берет его. Рука остается открытой, а сама с ужасом смотрит на клинок.

— Держи, — шиплю я, прижимая рукоять к ее пальцам, а потом силой сжимаю их вокруг нее. — Давай, Лени.

Она вздрагивает от прозвища.

Я хватаю ее за руку, и с силой поднимаю, пока острие ножа не упирается мне в грудь. Она пытается разжать пальцы, но я крепко держу.

Ее глаза полны слез. Еще два шаг, одно неосторожное движение и нож войдет в меня.

— Чего ты ждешь? — делаю шаг вперед. Она вскрикивает, пытается отдернуть руку, но я не отпускаю. Удар ножа в сердце куда милосерднее, чем ждать, пока яд предательства доберется до него сам. — Давай. Заканчивай то, что начала.

Валентина яростно мотает головой, и слезы текут по щекам. Все тело дрожит.

— Ты всегда была уверена с ножом в руке, так почему медлишь? — поднимаю ее руку выше, острие уже у моего горла. Одновременно сжимаю ее запястье. — Может, ты предпочла бы перерезать мне глотку?

Мы смотрим друг на друга. Взгляды переплетены, нож между нами.

Она плачет, на лице выгравировано опустошение. И быстро посмотрев в отражение на дверце микроволновки понимаю, что выгляжу точно так же.

Мое лицо — искаженная маска боли. Кожа вокруг глаз натянута, в уголках морщины, зрачки отражают внутреннее разрушение.

Я выгляжу так, как чувствую себя.

Разбитым, без возможности восстановления.

— Сначала поцелуй меня, — прошу я, грудь сжимается. Глаза затуманиваются. — Мое последнее желание не изменилось. Я все еще хочу умереть с твоим вкусом на губах… несмотря на то, что все знаю. — Надавливаю на ее руку, острие пронзает кожу. Кровь медленно течет по шее. — Но ты ведь любишь его, Валентина… — надломлено шепчу. — Так что, пожалуйста… убей меня, когда закончишь.

Валентина с отчаянным криком вырывает руку из моей. Я закрываю глаза и готовлюсь к последнему удару.

Часть меня всегда подозревала, что она может стать причиной моей смерти. Я сказал ей об этом в ночь нашей встречи, просто никогда не представлял, что ее рука действительно будет держать оружие, которое меня убьет.

Слышу, как она замахивается, жду, что почувствую, как лезвие располосует живот. Но вместо этого раздается звук удара об стену.

— Нет! — яростно кричит она, несмотря на слезы. Ее грудь тяжело вздымается, ноздри раздуваются. — Нет.

Я распахиваю глаза как раз в тот момент, когда лезвие падает на пол с глухим стуком.

— Я никогда не смогла бы причинить тебе боль, Маттео, — начинает она.

— Слишком, блядь, поздно для этого, — усмехаюсь я. В каждом слове — горечь. Я смотрю на упавший нож. — Твой любовник будет разочарован, что ты меня не убила. — Поднимаю на нее глаза. Боль пронзает меня каждый раз, когда смотрю на нее. Безжалостно сжимаю ее горло. — Скажи мне, знает ли он, что твоя глотка до сих пор болит после того, как я трахал ее два дня назад? — грубо спрашиваю я. — Знает ли он, что, раздев тебя, увидит синяки на твоей груди, а на заднице отпечатки моей руки?

Один только образ их вдвоем кружит мне голову. С ревом отталкиваю Валентину, разворачиваюсь и бью наугад. Кулак врезается в стену и уходит глубоко в гипсокартон.

Этого недостаточно. Этой боли мало, чтобы заглушить вой внутри.

Позади слышу, как ахает Валентина.

— Маттео… — зовет, кажется, в сотый раз за последние десять минут.

Каждый раз ее голос звучит по-разному, и каждый раз рвет меня на части.

Я вытаскиваю руку из стены. Кровь стекает по костяшкам, но ничего не чувствую, кроме боли в сердце. Валентина хватает меня за плечи и пытается повернуть к себе. Я резко сбрасываю ее.

— Не смей меня трогать.

Голова раскалывается. Алкоголь посылает сигнал в мозг сказать ей, что она может трогать меня всегда.

— Хватит, — слышу приказ, в ее голосе появляются твердые нотки гнева. — Ты ошибаешься на счет...

— Не смей, блядь, — оборачиваюсь. — Я не...

— Ошибаешься! — перебивает она и подходит вплотную.

Оба дышим тяжело. Но ее глаза опускаются к струйке крови у меня на шее, и она теряет уверенность.

— Ты ошибаешься. Тьяго не убивал твоего отца из-за меня, — шепчет она. Я отшатываюсь от нее, но ее руки ложатся мне на плечи и удерживают с нечеловеческой силой. — Остановись. Ты должен меня выслушать. Пожалуйста. Пожалуйста, Маттео! Мне невыносимо видеть, как ты мучишься, когда я не прикасалась ни к кому, кроме тебя. Клянусь, я не прикасалась. Призрак, пожалуйста, дай мне объяснить.

— У тебя есть тридцать секунд, чтобы убедить меня, что я во всем ошибался, — шиплю. — И надеюсь, ты придумаешь, мать его, гениальное объяснение, которое не сведется к тому, что ты просто предала меня.

Она отводит взгляд, горло двигается, как будто больно глотать.

— Я предала тебя, Маттео. И я не жду, что ты когда-нибудь простишь меня за то, что сделала, — признается она сквозь слезы.

Закрываю глаза, боль взрывается внутри. Устало провожу рукой по лицу

Валентина встает на цыпочки и целует меня.

Черт.

Черт.

Я позволяю ей.

Конечно, позволяю.

Она не задерживается. Едва касается губами моих. Закрывает глаза, словно чтобы запомнить это, и опускается обратно на пятки.

Паника сжимает грудь. Это похоже на последний поцелуй, будто она прощается.

Вой внутри становится оглушающим.

Почему, даже зная все, что она сделала, мысль о том, что я больше ее не увижу, невыносима? Делаю шаг к ней. Потому что, несмотря ни на что, я не могу позволить ей уйти.

— Ты ошибаешься насчет меня и Тьяго.

— Валентина… — Теперь моя очередь произнести ее имя, а ее перебивать меня.

— Тьяго убил твоего отца не из-за меня, Маттео, — говорит она. — Он убил его из-за Адрианы.

— В... — замолкаю. — Адриана? Причем здесь Адриана? С чего Тьяго стал бы о ней заботиться?

Она не отвечает. Вместо этого поднимает на меня взгляд и тихо говорит: — Я не говорила ему, что люблю его.

— Не начинай, — качаю головой, делаю угрожающий шаг вперед, снова нависая над ней. — Я слышал. Я, блядь, слышал, как ты это сказала.

Она смотрит мне прямо в глаза, не дрогнув под моим испепеляющим взглядом.

— Ты слышал, как я сказала, что люблю мужчину, который представился как да Силва. Ты решил, что это был Тьяго. Но это был не он. Это был другой человек. Томас да Силва.

Мои брови сдвигаются в замешательстве.

Томас да Силва отец Тьяго и основатель Колумбийского картеля. Он до сих пор живет в Колумбии, а его сын руководит европейским отделением.

— Так мне, значит, радоваться, что ты сказала другому мужчине, что любишь его?

— Ты должен радоваться, что я сказала своему Папе, что люблю его, — уточняет она. — Томас да Силва мой отец.

Я не могу произнести ни слова.

Ее отец?

У меня все плывет перед глазами. Это вообще не укладывается в голове.

— Ты же говорила, что твой отец умер.

— Биологический отец — да. Но я говорила, что Адриана привела меня домой. Я была удочерена. Я не выросла одна на улице. У меня была семья.

— А как, по-твоему, я должен был это узнать? — злюсь, сжимая кулаки. — Мне приходится силой вытягивать из тебя каждую деталь твоей жизни!

— Потому что я не хотела, чтобы ты задавал слишком много вопросов! Как я могла на них отвечать, если все это время скрывала свою настоящую личность? Я боялась, что одно слово случайно выдаст, кто я такая.

Хожу туда-сюда, яростно рыча сквозь зубы. Но потом осознание останавливает меня на месте.

— Если тебя удочерили в эту семью, значит…

— Моя фамилия при рождении была Мендоса. Но с четырех лет я Валентина да Силва. Тьяго — не мой любовник. — Ее передергивает от отвращения. — Он мой брат.

Я моргаю. Гнев внезапно уходит.

— Твой брат?

— Да. Мой старший, очень властный, иногда контролирующий, но в целом офигенный брат.

Я устало провожу рукой по лицу.

— Какого хрена…

Она принцесса картеля.

Так вот почему вчера все относились к ней с таким уважением. Вот почему она умеет драться. Почему ей было комфортно среди Фамильи с самого начала. Почему ее не пугают ни кровь, ни насилие.

— Тот самый брат из твоих историй… Тот, что распустил слух про мононуклеоз, тот, с кем вы устраивали подушечные бои… Это был Тьяго, мать его, да Силва?

— Да.

Облегчение от того, что он не ее любовник, что она не любит его, по крайней мере, не в этом смысле, настолько велико, что мои колени подгибаются.

— Зачем он послал свою сестру внедриться в Firenze после того, что случилось с Адрианой?

Валентина качает головой.

— Он не посылал меня. И не знал. Вчера мы впервые встретились за эти месяцы. Даже почти не переписывались с того дня, как я вошла в тот переулок, разве что он пытался... приказывать мне. Все, что происходит, технически не случайно, — продолжает она. — Мы оба движимы одной и той же целью: добиться справедливости для Адрианы. Но он не знает, чем я занималась с той самой субботы. — Она откидывает прядь с лица и объясняет: — До того, как мы с тобой снова встретились, я почти каждый день в течение восемнадцати месяцев меняла себя. Училась защищаться. Тренировалась. Вступила в картель, чтобы, если когда-нибудь снова окажусь в ситуации, похожей на ту, что произошла в ночь Карнавала, я могла поступить иначе. Мной двигала жажда крови и мести. Кроме оставшейся семьи, только это держало меня на плаву.

Переводит дыхание.

— А потом мой брат обручился и отвлекся на свою сбежавшую невесту, которая теперь уже его жена. Думаю, ты слышал.

Слышал. Весь Преступный мир знает, на что он прошел ради нее.

— Я увидела шанс, когда он уехал из Лондона, и воспользовалась им. Выяснила, что кто-то из Леоне, высоко стоящий в иерархии, замешан, и сделала твою семью своей целью. — Ее полные слез глаза встречаются с моими, умоляя понять. — Прости, что солгала. Но я не жалею, что поступила так. Я не могу извиняться за это, потому что все оказалось правдой. Твой брат… он либо убил мою сестру, либо продал ее в сексуальное рабство. Мы можем поговорить об этом позже или я могу просто отправить тебе сообщение, если ты больше не захочешь меня видеть. А твой отец, он, должно быть, знал. Если мой брат решил убить его и начать войну с вашей семьей — значит, знал.

Валентина делает паузу. Грудь тяжело вздымается. Слова вырывались из нее так стремительно, что она запыхалась.

— Меня вела импульсивность. Упрямство. Вот и все. Меня никто не посылал в Firenze. Никто не знает о нас. О том, что мы были вместе. Когда моя семья узнает, чем я занималась, они, скорее всего, запрут меня где-нибудь навечно, ради моей же безопасности, — добавляет она с воздушными кавычками, закатывая глаз. — Я солгала о том, кто я. Я предала тебя. Но одно всегда было правдой.

Она приближается, поднимает руку и осторожно стирает рукавом кровь у меня на шее. Шмыгает носом, взгляд стеклянный, болезненный. Она смотрит на мою рану и шепчет: — Ты последний мужчина, которого я поцеловала. Последний, кого касалась. И единственный, кого я хочу. Теперь ты знаешь все. Мне так жа…

— Валентина — это твое настоящее имя, — перебиваю я.

Она моргает, удивляясь тому, что это первое, о чем говорю.

— Да.

— Когда я тогда спросил, ты сказала, что нет. Но это была правда. Ты сказала мне свое настоящее имя, — пристально смотрю на нее. — Почему?

Она тяжело выдыхает, переплетает пальцы.

— Потому что, отвечая на твой вопрос, нет. — Ее слова висят в воздухе, как незаконченная партитура, пока она снова не смотрит на меня. — Ничего между нами не было фальшивым. Все было настоящим. Каждый момент, каждый разговор, каждое прикосновение. Каждая часть тебя и меня. Все. Я должна была тебя ненавидеть, уничтожить. Я не должна была тебя полюбить. А ты, ты не должен был упрямо разрушать каждую мою попытку оттолкнуть тебя. — На ее губах робко появляется дрожащая улыбка, застрявшая где-то между облегчением и грустью. — Я совершала ошибку за ошибкой, когда дело касалось тебя, и это разрушило все. Но я не жалею ни об одной, кроме той, что предала тебя.

— Твой брат не посылал тебя в Firenze? — уточняю я.

Она яростно мотает головой, без тени сомнения.

— Нет.

— Он не просил тебя шпионить за мной?

— Нет. Я… Я довольно быстро поняла, что ты не имеешь отношения к исчезновению Адри.

— Тьяго даже не знает, где ты? Что ты работаешь в Firenze? Что сегодня он чуть не умер, потому что я подумал, будто он твой любовник, а не брат?

— Нет! — восклицает она.

Я киваю, задумчиво хмыкая.

— Так в чем же ты меня предала?

Валентина моргает, сбитая с толку.

— Что ты имеешь в виду? Я лгала...

— Я об этом знал.

— Я… я шпионила за твоим братом.

— Это я тоже знал.

— Я не знаю, как в Италии относятся к усыновлению, но фамилия Мендоса для меня ничего не значит. Я да Силва, Маттео. Томас мой отец. Тьяго мой брат. Адриана моя сестра. Этот картель — моя семья.

— Ты с кем-нибудь спала после того, как мы поцеловались? — спрашиваю я.

Она возмущенно вдыхает.

— Нет! Господи, ты вообще слушал, что я только что сказала?

— Если ты не изменяла мне, Лени…

— Конечно, блядь, не изменяла! Я бы никогда...

Делаю глубокий вдох, выдыхая медленно и тяжело. Впервые с тех пор, как зашел к ней, по телу разливается спокойствие.

Я извинюсь перед ней за все сказанное. Сразу после того, как она окажется голой подо мной.

— Тогда не вижу, как все остальное из твоих признаний считается предательством.

Она в шоке.

— Колумбийцы и итальянцы убивали друг друга с тех пор, как Тьяго появился в Европе...

— Это нас не касается, — перебиваю я.

— Мы воюем за поставки, за террито...

— Это бизнес.

— Я убила твоего брата, а теперь мой брат убил твоего отца…

— Я хотел их смерти.

— Перестань меня перебивать! — огрызается она, теряя терпение.

— Тогда дай хоть один убедительный ответ.

— Картель и Фамилья — заклятые вра…

— Ты не дашь, — продолжаю, будто не слышал ее. — Настоящей причины, имею в виду. Потому что есть только один способ, которым ты могла бы меня по-настоящему предать. И ты только что сказала, что не сделала этого.

— Маттео…

— Что, по-твоему, я узнал сегодня такого, что могло бы заставить меня перестать видеть в тебе ту, кем ты была для меня? Я и так знал, что ты врала. Что ты не говорила всей правды. Что у тебя есть тайны. — Обхватываю ее лицо руками, притягиваю к себе, шепчу: — Но если что я и узнал, так это то, что ты гораздо дольше показывала мне настоящую себя, чем я думал. Ты могла доверить мне правду о том, кто ты, уже давно. Я принял все остальное, что ты рассказала, почему бы мне не принять и это? — Дыхание сбивается. То короткое, рванное. То длинное, изматывающее. — Но я понимаю, почему ты этого не сделала. Так что позволь мне сказать тебе одну вещь — мне плевать, кто ты для них. Для своего брата. Для своего отца. Для всего, черт возьми, картеля. Можешь перечислять имена, причины, мне все равно. Я забочусь только о том, кто ты для меня и кто я для тебя. Все остальное не имеет значения. Вот и все.

Валентина сжимает кулаки, будто сдерживает себя. Глаза полны сомнений, уязвимости.

— А кто я для тебя?

— Все, — мгновенно отвечаю.

Она тихо всхлипывает и качает головой.

— Десять минут назад я был готов умереть, думая, что ты влюблена в Тьяго. Так что да — все, — сильнее сжимаю ее лицо с отчаянной нежностью. — Твоя фамилия да Силва. И что с того? Почему это вообще должно иметь значение?

— У нас никогда не получится.

Я нежно целую ее.

— Я сделаю так, что получиться.

Смерть отца означает, что теперь мне как никогда нужен договор с Эмилиано Марчезани. Этот союз — единственное, что удерживает гражданскую войну на расстоянии.

Я не хочу об этом думать. Не сейчас. Не когда это может означать, что я должен ее отпустить.

— Есть что-то, чего ты еще мне не рассказала? — спрашиваю с нажимом, смотря в ее глаза.

Она не отводит взгляд.

— Нет.

Снова целую ее так, будто от этого зависит жизнь. Мои губы настойчивые, жадные, в них вся та потребность, которая терзала меня с прошлой ночи. Каждое прикосновение, как признание в том, что раньше скрывал.

Когда мы отстраняемся, оба тяжело дышим.

— Точно ничего? Я знаю все?

Валентина кивает.

— С сегодняшнего дня только правда? Без лжи?

— Да, — отвечает она. И я вижу, как с ее плеч падает груз. Она будто становится легче. Снова может дышать.

— Тогда я найду способ, как все это сохранить, cara.