Мой Призрак

ГЛАВА 31

Маттео

— Cara... — качаю головой, не находя слов. Ненависть, что кипит в моем теле, кажется, способна воскресить моего брата из мертвых только для того, чтобы я мог снова убить его. — Мне так жаль.

— Это не твоя вина. Ты помог мне понять, что она была лишь одной из многих его жертв.

Валентина выдергивает руку из моей ладони и подходит к кровати. Садится, подтягивая колени к груди, точно так же, как сидела под дождем, когда я ее нашел. Голос у нее хриплый, простуженный.

— Мои родители погибли, когда мне было четыре, — говорит она. — Я тогда была совсем маленькая и помню немногое, но, когда ты ребенок, все, что ты знаешь, — это мама с папой. Я до сих пор слышу папин смех. Чувствую, как кололась щетина, когда он меня целовал. Помню, как мама привязывала меня к спине, пока занималась делами по дому. Они были, и вдруг их не стало. А я осталась одна. Потерянная. Я не понимала, что изменилось и почему, но уже тогда чувствовала, что жизнь больше никогда не станет прежней. Я заблудилась. И кто знает, как долго бы блуждала, если бы не Адри.

Она тепло улыбается, обнимает ноги и кладет подбородок на колени.

— Помню, какая у нее была широкая улыбка, будто даже больше, чем ее сумасшедшие волосы. Она подбежала ко мне, схватила за руку и показала своих кукол. Повела домой. И дала мне дом. Она спасла меня. Спасла в тот момент, когда я даже не знала, что нуждаюсь в спасении. — Валентина наклоняет голову набок, прижимая щеку к колену, и смотрит на меня. — А потом ее забрали. Увели в день, когда она просто хотела устроить пикник на улице. Мы не смогли, пошел дождь. — Она замолкает, затем устало добавляет: — Я ненавижу дождь.

Желание подраться с небом возвращается с удвоенной силой. Вот почему она тогда была в парке под ливнем.

Невозможно передать словами, что творилось в моей груди, когда увидел, как она плачет под деревом. Я сидел в теплой машине, смотрел сквозь лобовое стекло, снаружи все было спокойно, а внутри меня разрывало от ее слез. Я не мог больше наблюдать за ее страданиями издалека.

— Горе — оно не красивое, — продолжает она. — Оно тяжелое и уродливое. Приходит волнами, как прилив, накатывает и уходит, и снова тащит за собой. — Валентина громко всхлипывает. — Я вижу Адри в каждом рассвете и в каждом закате. В смене времен года. В янтарных листьях, падающих с деревьев, в первых снежинках, касающихся щек, в пестрых цветах, когда зима поворачивает в сторону весны. Она повсюду. Куда ни глянь — везде. И при этом... я не могу ее найти, — голос дрожит. — Я даже не могу объяснить, насколько одинокой чувствую себя из-за этого. Это пустота, которую никто не способен заполнить. Сколько бы ни прошло времени, сколько бы людей ни было рядом. Это значит, что мы можем сидеть с тобой за обедом, все вроде бы нормально, но на самом деле я где-то далеко. В тысячах миль отсюда. В воспоминаниях, в которых корю себя за все, что не сделала. За все, что помню.

Ее лицо остается неподвижным, но по щеке скатывается слеза. Я пересекаю комнату и сажусь у ее ног на кровати, как раз когда она чихает в локоть.

И начинаю массировать ее икры, выгоняя из мышц напряжение.

— В какой-то момент я начала цепляться за надежду, — говорит она. — Что однажды... я просто перестану помнить. Наверное, так было бы легче, правда? Так должно было быть. — Ее взгляд уходит куда-то вдаль, будто она больше не здесь. — Но потом мое желание сбылось. Воспоминания стали тускнеть. Размываться. Края стерлись, детали поблекли. Я поняла, что времени нет дела до горя, оно просто движется вперед. Жизнь продолжается, унося тебя за собой все дальше от того, что болит. И от нее. Потому что внезапно она осталась в прошлом, а не в настоящем. И я... я чувствую вину за то, что хочу жить без постоянной пытки этими воспоминаниями. Потому что осознала: их отсутствие гораздо страшнее. Это как потерять ее снова.

Смотрит на меня.

— Вот что для меня горе, Маттео. Постоянная борьба между желанием забыть и необходимостью помнить. Борьба, в которой я сегодня не ближе к победе, чем была почти два года назад. И каждый раз побеждает горе. Всегда. За исключением...

Она замирает, будто думает, стоит ли продолжать. Я молчу, массирую напряженные мышцы ее икр, ловлю каждое слово, срывающееся с губ моей девушки.

Хочется закричать на весь мир — наконец она открывается.

И она даже не подозревает, что с этим признанием стала моей в таком смысле, в каком никто другой никогда не станет. В таком, в каком я не хочу, чтобы кто-либо еще когда-либо был.

— За исключением тех моментов, когда я с тобой, — признается она. — Пусть ненадолго, но ты защищаешь меня от этого натиска боли. Успокаиваешь мое израненное сердце. Утишаешь мысли. Ты даешь мне покой. Тихое, непоколебимое внутреннее спокойствие, которое удерживает в настоящем и не дает волнам прошлого утащить меня обратно. — Она опускает взгляд, избегая моего. — Я тебе доверяю, Маттео. Несмотря на то, кто ты. Несмотря на то, кто я... — осекается, сжимает губы, будто едва не сказала лишнего. — Несмотря на то, кто твоя семья, — заканчивает. Усмехается, но смех звучит натужно. — Скажи честно, кому бы захотелось говорить об этом? Это ведь совсем не весело, правда?

Она снова поднимает глаза, и я вижу в них целую вселенную. Ту жизнь, которую она могла бы прожить за эти два года, если бы ее сестру не убил мой брат. Все ее мечты, надежды, смех, мелкие повседневные горести — все это отразилось во взгляде. И все это под слоем неизбывной боли.

Я тянусь к ней, подхватываю на руки, прижимаю к груди, крепко обвиваю, как будто хочу удержать навсегда. Она не сопротивляется, наоборот, прильнула ко мне, растеклась по груди, будто знает, что здесь ее место.

— Тогда расскажи мне о ней, — прошу я. — Отдай мне свои воспоминания. Я сохраню их для тебя, чтобы они больше не тускнели.

Валентина поднимает на меня глаза.

— Маттео...

— Я же сказал, теперь мы в этом деле вместе. Тебе нужно оплакать ее. По-настоящему. Чтобы отпустить вину, которую ты носишь все это время. И научиться любить эти воспоминания, а не прятаться от них. — Я наклоняюсь и прижимаюсь губами к ее макушке, замираю, вдыхая запах. — Позволь мне сохранить ее для тебя. Расскажи, какая она была.

На миг в ее взгляде вспыхивает благодарность. Потом ресницы опускаются, губы чуть приоткрываются, она словно перебирает в памяти, с чего начать.

— Как-то раз мы проехали триста километров, чтобы посмотреть полное солнечное затмение. Поездка вышла просто катастрофой, впрочем, это про нас. Прокололи шину, свернули не туда и попали в какую-то деревню, где нас чуть не удочерил совет местных бабушек. А еще мы познакомились с поваром, у которого был огромный огород.

— Надеюсь, это не эвфемизм, — ворчу я, мгновенно вспыхнув от ревности.

Валентина смеется, и ее лицо озаряется. Мир замирает. Все живое в радиусе километров будто затаило дыхание, очарованное ее светом.

— Адри обожала растения. Она изучала ботанику. Как только тот повар упомянул свой огород, нас как ветром сдуло. — Валентина улыбается. — С нами всегда так было: едешь в одно место, а в итоге ввязывались в какое-нибудь безумное приключение. Когда мы, наконец, добрались до места, выяснилось, что у нас с собой всего одни очки для наблюдения за затмением. И я, конечно, умудрилась на них сесть по дороге, из-за чего треснула одна линза. В итоге мы прижались лбами и зажмурили один глаз, чтобы хоть как-то посмотреть через уцелевшее стекло. — Она качает головой, смеясь. — Не помню, что мы там увидели, но точно помню, как лежали в кузове пикапа, разговаривали всю ночь и загадывали желания на падающие звезды.

Я запускаю пальцы в ее волосы, массируя голову. Валентина откидывается к моей руке, и с губ срывается тихий стон.

— Продолжай, cara, — шепчу я.

— Однажды я случайно заразила ее мононуклеозом. Просто потому что она отпила из моей бутылки с водой. А наш брат всем в школе рассказал, что мы целовались. Типичные братские приколы, — фыркает она и закатывает глаза. Затем дважды громко чихает. — Мы с Адри гонялись за ним по дому и избили подушками с наших кроватей, пока перья не повалили снегопадом.

— Он хоть извинился?

— Только когда мы взяли подушки из гостиной. — Ее улыбка становится довольной. — Они были гораздо жестче. Вот тогда он и запел свои извинения.

— Значит, месть удалась, — я сжимаю ее шею. — Умница.

Щеки Валентины окрашиваются в розовый, пальцы нервно теребят нитку на моей рубашке.

— Когда нам было по двенадцать, то стало лень идти домой обычным, длинным маршрутом, и мы решили срезать через долину. Нас всегда предупреждали, чтобы мы туда не совались, думали это из-за змей. Но, конечно, решили, что убежим, если что. — Она смеется, взгляд уходит в воспоминания. — В итоге, на выходе с той стороны змей мы так и не увидели. Зато угодили в ядовитый плющ. Все тело ужасно жгло и чесалось. Мы скупили весь яблочный уксус, какой только нашли, налили в ванну и залезли. Но запах... потом не выветривался. Ничто не могло избавить от этого запаха, он преследовал нас целую неделю.

Она поворачивается ко мне, глаза блестят. И я понимаю, что не был готов. Ни к тому, как вдруг все вокруг замирает. Ни к тому, как воздух становится хрупким, как стекло. Ни к тому, как сердце замедляется, бьется все тише, а потом внезапно расправляется, раздувается, переполненное до краев эмоциями, которые даже страшно назвать.

Моя рука скользит к ее горлу, слегка обхватывая. Она вздрагивает, когда пальцы скользят по пульсу.

— Она была особенной, Лени, — тихо говорю я. — Я не забуду ее.