(не) Желанная. Замуж за врага

Глава 37

— Быстро, — Алва, к её удивлению, не насмехался, не глумился, он просто констатировал факты и при этом смотрел прямо в глаза. — Пара секунд. Как всегда на линии.

— Линии? — изумлённо переспросила Риченда, уставившись на него немигающим взглядом.

— Да. Вы знаете, что это такое?

Она знала про такую дуэль. Читала в какой-то книге.

Черта на земле, противники на расстоянии вытянутой руки со шпагой, левая нога на линии и не должна сдвигаться. Падает платок, и у дуэлянтов есть лишь пара секунд и одно движение руки. Один всегда погибает, а бывает, что и оба. Ей запомнилось, потому что такая дуэль была запрещена как королевским эдиктом, так и церковью.

Риченда сидела молча, раз за разом поправляя левый рукав своего платья, не вполне осознавая, зачем делает это.

— Дана? — осторожно окликнул её Алва, очевидно заметив, как она побледнела.

Девушка растерянно моргнула, словно приходя в себя.

— Да, но я не знала, что это была дуэль на линии.

— Вам не сказали?

— Кто?

— Ваша мать, граф Ларак или Штанцлер.

— Они знали?! С самого начала?

— Все знали, — казалось, он был удивлён её неведением. — Впрочем, для ребёнка, каким вы тогда были, это не самая нужная информация. Но потом… Робер Эпинэ? Его брат Мишель был секундантом вашего отца.

— Мы никогда не говорили об этом, — растерянно произнесла Риченда, опустив взгляд, чтобы спрятать увлажнившиеся глаза.

Её мир будто покачнулся. Она всегда считала, что на той дуэли у отца не было ни единого шанса. Эгмонт Окделл хромал после увечья, полученного на охоте, но на линии противники равны, ведь фехтовать и двигаться им не нужно. И значит, у отца был шанс.

Это не было спланированным убийством. Но почему её держали в неведении?

С Робером они не обсуждали те события, для обоих это были слишком болезненные воспоминания, но дядя Эйвон или Штанцлер... Почему ни один из них не рассказал ей, ведь сейчас она достаточно взрослая и имеет право знать, как погиб её отец.

Алва молчал, позволяя ей осмыслить услышанное. И всё же он внимательно следил за ней. Чувствуя на своём лице его напряжённый взгляд, Риченда сказала:

— Не смотрите на меня так, я не собираюсь падать в обморок.

Он кивнул, сделал глоток вина и отвернулся к яркому пламени камина.

Риченда покачала головой. Его не мучила совесть, он спокойно, без единого слова сожаления рассказал ей о том, как убил её отца, ни на бье не осознавая того горя, которое принёс ей и её семье.

— Это ничего не меняет, — поджав губы, сказала Риченда.

— Полагаете, я нуждаюсь в вашем или чьем-то ещё прощении? — уголки тонких губ дрогнули в язвительной усмешке. — Я не намерен ни оправдываться, ни каяться.

— Разумеется, — Риченда не сомневалась, что он скажет нечто подобное. — Такому мерзавцу, как вы, неведомы понятия «совесть» и «честь».

Очередная ухмылка вместо ответа.

— Если бы всё закончилось по-другому, вы бы не улыбались сейчас своей…

— Не закончилось, — резко оборвал её Алва. — Восстание было обречено, и ваш отец это знал.

— Ложь! Иной исход дуэли и вовремя подошедшая поддержка союзных войск…

— Полагаю, вы в Агарисе наслушались подобной чуши? — прервал он её. — Кстати, о союзных войсках и «совести»: вы знаете, что обещал ваш отец и его сторонники Гайифе, Дриксен и Гаунау за помощь в свержении Олларов? Талигские земли. По-вашему, торговать своей Родиной достойно Человека Чести? — его холодные, жёсткие глаза внимательно изучали её.

Потрясённая Риченда хотела ответить, но не смогла вымолвить ни слова. Она ожидала услышать всё, что угодно, но только не такую омерзительную ложь.

— Далее, о той самой «чести», — методично продолжал Алва. — Окделл знал, что восстание будет подавлено жестоко и кроваво, но смотреть на это он не пожелал, как и разделить судьбу тех, кого они загнали в болотные топи ради своих «убеждений». Знаете, что ожидает государственных преступников? Согласитесь, смерть на дуэли приятнее, чем позор и публичная казнь на площади Занха?

Риченда замотала головой и подскочила с места, сжимая кулаки так, что ногти больно впились в ладони.

— Не смейте называть моего отца трусом! — выкрикнув это, она стремительно покинула кабинет, оглушительно хлопнув дверью.

В спальне герцогиня, не раздеваясь, бросилась на кровать. У неё до сих пор тряслись руки и колотилось сердце. Кровь била в виски, в голове царил хаос, злость и ярость душили её.

— Он не был трусом! — упрямо повторила она, вскочив с постели, и по привычке начала мерить шагами комнату.

Риченда металась из угла в угол, пытаясь успокоиться, но только ещё больше злилась, в бессильном волнении кусая губы. Она не хотела ни о чём сейчас думать, но мысли упорно возвращались к тому, что сказал Алва.

— Всё это ложь! Мерзкая ложь, — говорила себе Риченда. Её рассудок отказывался принять жестокую и горькую правду, неожиданно открывшуюся ей, но и отрицать её не мог. Слишком много посвящённых и свидетелей.

Колени задрожали, подгибаясь от напряжения и усталости. Девушка сделала ещё шаг и в изнеможении опустилась на край постели, привалилась спиной к деревянному столбику кровати, уронила голову на грудь.

Несколько минут так и сидела, безучастно рассматривая упавшие на колени руки. А потом раздался стук в дверь.

— Уходите, — сказала Риченда, не желая никого видеть.

Услышав шум открывающейся двери, девушка подняла глаза.

— Я сейчас уйду, — пообещал Алва, — но прежде то, что я не сказал вам о его смерти. Он думал о вас, Дана. На дуэли ваш отец умер герцогом Окделлом, на плахе после суда — умер бы предателем, лишённым титула и земель. Он сохранил их для вас. Подумайте об этом. Спокойной ночи, — попрощался он, намереваясь тут же покинуть комнату.

— Герцог, — тихо окликнула она его. — А вы? Какую смерть выбрали бы вы?

— В бою, — не задумываясь, ответил Алва.

Едва за ним закрылась дверь, Риченда в изнеможении упала на постель и закрыла глаза. Мысли путались, наскакивая одна на другую, мешая ясному пониманию и угрожая свести с ума.

Прежде всего, она должна написать дяде Эйвону. Ей отчаянно хотелось, чтобы то, что сказал Алва, оказалось ложью, хотя где-то в глубине души она уже сейчас понимала: в его словах не было и тени обмана.

И всё же Риченда поспешно прошла в свой кабинет, зажгла свечи на столе, придвинула к себе лист бумаги и, порывисто обмакнув перо в чернила, написала короткое, но чрезвычайно важное для неё послание в Надор.

Но раньше, чем пришёл ответ от Ларака, ей удалось встретиться и переговорить со Штанцлером. Она спросила его о дуэли, на что Штанцлер сказал, что не знал о подробностях поединка. На вопрос о союзниках он ответил:

— Дана, порой мы совершаем такие поступки, за которые стыдно, — горестно вздохнув, сказал Штанцлер. — Мы были вынуждены просить помощи союзных стран, своих сил нам бы не хватило. Это было коллективное решение. Но Эгмонт Окделл был самым честным и храбрым человеком из всех, кого я знал. Если бы он не погиб на дуэли, то с достоинством принял любую другую смерть. Он был истинным Человеком Чести — никогда не сомневайтесь в этом и не позволяйте никому убедить вас в обратном.