Не Платонические отношения

Глава 11

Наблюдаю, как гипсовая голова разлетается на десятки, а может, и сотни мелких осколков, и испытываю абсолютный восторг. Не успеваю я осознать свои эмоции, как замахиваюсь на следующего Платона, и снова чистый кайф.

Только сейчас понимаю, что здесь очень громко играет музыка. Наверное, это панк-рок или альтернатива, я такое никогда не слушала, но как же она передаёт моё настроение.

Бросаю быстрый взгляд на Платона и не могу сдержать улыбку. Он что-то мне говорит, но я не могу прочесть по губам, а услышать его нереально. Но по его жестам и игривой мимике понимаю, что он призывает меня крушить дальше. И я крушу.

Я вхожу в раж, разворачиваясь, и с криком ярости разношу самую большую голову. С первого удара она только трескается, я вкладываю всю свою силу и наношу один удар за другим. Наконец несчастный Платон рассыпается на крошечные частички, и меня прорывает. Из глаз неконтролируемо брызгают слёзы, изнутри вырывается крик отчаяния, и я понимаю, что моя злость не к Платону. Моя злость не к его несчастному электрокару и уж точно не к Алине, это всё боль. Всепоглощающая, непроходимая и не отпускающая боль и чувство дикой несправедливости.

Я начинаю бесконтрольно колотить по посуде, бутылкам, телевизорам и методично уничтожаю Платоньи бошки.

Я уже не сдерживаю себя. Ору, колочу и пинаю ногами для наибольшей эффективности.

“За мамину боль! За её отчаяние! За невыносимую тоску в её глазах! За её непрожитые годы! За моё одиночество! За мою беспомощность! За несправедливость!” — сопровождается словно тостами каждый удар.

Подхожу к огромной овальной вазе, замахиваюсь и представляю, что это голова гнусного отца семейства, что предлагал мне подружиться. Думала, придётся ходить на терапию, чтобы забыть этот эпизод, но нет, меня сразу же отпускает, и я для закрепления результата разношу следующую вазу.

Предметов всё меньше, осталась только мебель, мы переглядываемся с Платоном, он мне кратко кивает, будто мы с ним напарники из крутого боевика, и, волоча битой по полу, подходит ко мне и встаёт плечо к плечу.

Начинает играть какой-то сумасшедше дикий трек, и мы принимаемся за сервант. Платон сильный, и с ним процесс идёт намного быстрее, я скорее для добивания тут, но я смотрю на этот страшный сервант и представляю, что это гадский рак. Получай! Сдохни! Растворись! Сгинь! Мерзкая Лимфома! Ненавижу! Ненавижуууууу!

Я бью и бью, и ору несчастным раскуроченным опилкам, как я их ненавижу, и вслед за Платоном продолжаю наносить удары. У меня уже нет сил, бок покалывает, во рту пересохло, дыхание давно сбилось, но я не останавливаюсь.

Я не успокоюсь, пока всё не разнесу.

Последний комод распадается на уродливые разорванные ошмётки, и я швыряю биту на пол. У меня не осталось никаких сил, падаю на колени, а затем и вовсе ложусь на усыпанный своей болью пол и рыдаю.

Переворачиваюсь на спину и даю остаточным эмоциям выйти. Боковым зрением замечаю, что Платон ложится рядом со мной и смеётся, как чокнутый. Раздражает ли меня это теперь? Абсолютно нет. Я даже не могу осознать всё только что произошедшее, меня переполняют эмоции. Это непередаваемый спектр. Что-то с чем-то.

Я не знаю, сколько я уже лежу и рыдаю, но на смену дикости и ярости приходит покой.

Даю себе время до следующего трека, чтобы собраться и прийти в себя. Теперь я боюсь взглянуть Платону в глаза. Что он подумает? Мне придётся с ним поделиться? Мне кажется, со стороны казалось, что я одержима дьяволом. Совершенно очевидно, что у меня искалеченная душа.

— Я готова, — поворачиваю на него голову и говорю, глядя в серые глаза.

— Проголодалась? — Ловко вскакивает и протягивает мне руку.

— Да, — смущённо улыбаюсь и радуюсь, что он не фокусируется на моём состоянии.

— Что ты предпочитаешь? Куда поедем?

Он сам предлагает мне выбрать? Я думала, у него всё продумано…

С мамулей мы каждое воскресенье выезжали в центр и шли в какое-нибудь новое место. Старались каждый раз выбрать новую национальную кухню. Если нам нравилось, мы ставили флажок и мечтали, как поедем в эту страну. В итоге съездили из всего списка только в Израиль. Вот только фалафель нам категорически не понравился, сколько бы мы ни давали ему шансов. Таковы происки судьбы…

Но сейчас я об этом думаю лишь с грустью и тоской по мамуле. Не знаю, насколько долго будет действовать эффект от этого дестроя, но сейчас мне значительно легче.

— Я хочу плов, — говорю с небольшим стеснением, но я очень хочу плова. Именно его мы ели в последний раз. И мне кажется, что сейчас самое правильное время, чтобы столкнуться со своими воспоминаниями и переживаниями лицом к лицу.

— Плов? — Платон усмехается. — Неожиданно… Хорошо! Какая-то особенная чайхана или просто плов?

— Просто узбекский плов. Мне всё равно.

— Понял. Пойдём переодеваться.

Пастернак посматривает на меня явно с интересом. Даже с любопытством. У меня сейчас нет сил с ним пререкаться. Но самое главное, у меня нет сил делиться. Я безумно голодна, сама вроде согласилась поесть, но уже хочу сбежать от него до того, как он спросит.

Мы встречаемся на улице, и я чувствую острую необходимость остаться одной.

Попрошу высадить меня у метро. Да. Так будет правильнее.

Он вбивает в навигатор адрес и выезжает из подворотни, что практически освободила меня.

— Платон, — обращаюсь к нему на необдуманном порыве, — ты не спросишь, что со мной было?

— Нет, пупс. Захочешь, сама поделишься. Я не лезу туда, куда меня не зовут, — отвечает Платон так ровно и спокойно, что мне резко хочется его обнять.

— Можно я тебя обниму? — Платон явно удивлён, но паркуется у обочины и с очевидной неловкостью даёт себя обнять. — Спасибо! Это было очень мощно! Мне намного легче! Огромнейшее тебе спасибо!

— Я рад, — улыбается и отстраняется. — И рад, что правильно тебя считал. Класс! Здорово, что угодил.

Кажется, он и сам не ожидал настолько мощного эффекта и явно радуется и не может сдержать этого. Он забавный, а ещё, наверное, искренний.

— Не то слово угодил, — смеюсь и понимаю, что ни у какого метро я не попрошу меня высадить. Я хочу провести с ним время. Мне комфортно. Раз в душу ему лезть не нужно, значит, он безопасен.

— Только не говори, что больше не будешь обзываться?

— Не знаю. Не обещаю.

— Можно признаюсь?

— В чём? — Тут же напрягаюсь.

— Мне порой казалось, что у тебя синдром Туретта.

— Это как? — Что эта заумная башка несёт опять?

— Вообще это расстройство центральной нервной системы. Обычно проявляется в различных тиках: голосовых и моторных. Различное кряхтенье, вздохи, лай, вой, дёрганье, моргание. Да всё что угодно. Ну и непроизвольное выкрикивание бранных слов. Твой случай, — улыбается так, будто не назвал меня только что ненормальной. — Но бывает и тяжёлое течение, разумеется.

— У меня нет синдрома Туретта. И все бранные слова ты заслужил, — заявляю строго, но уже без прежней агрессии. Это я точно осознаю.

— Ну зато поумничал перед сапиосексуалкой, — очаровательно смеётся. — Как ты меня назвала? Корнеплод культяпый? Что вообще?

Салон машины сотрясается от его громкого смеха, и я окончательно расслабляюсь.

Буквально через десять минут мы заезжаем в паркинг Петровского пассажа, и Платон говорит, что нужно будет немного прогуляться.

Сегодня очень тёплый день, и кажется, что лето ещё не закончилось. Мне становится жарко в свитере, и, немного посомневавшись, я снимаю его и остаюсь в одной облегающей футболке.

Этим летом мне было абсолютно не до прогулок, и я совершенно забыла, как приятно погулять по центру. Да и улицы преобразились конкретно. Все пешеходные улицы утопают в зелени, и у меня глаза разбегаются от этого буйства цветов. А праздничная атмосфера добавляет прогулке торжественности и лёгкости одновременно.

— Как хорошо! Я уже и забыла, что такое отдых, — искренне признаюсь и сразу же осекаюсь. Сейчас наболтаю лишнего. — Всё лето стрессовое было. Экзамены, выпуск, поступление.

— Не удалось отдохнуть? — Спрашивает Платон будто для галочки.

— Нет. Не до этого было.

Платон лишь кивает и подводит меня к ресторану «Узбекистан».

Здание будто из мультика про Алладина выбивается из общего ансамбля исторической застройки Москвы. Странно, но я никогда раньше не обращала внимание на него, хотя совершенно точно гуляла по Неглинной.

— Была здесь? — Интересуется Платон. — Вроде это легендарный ресторан.

— Нет. А ты?

— И я нет. Вообще я предпочитаю арабский плов, но у меня в школе был один узбек, он готовил нам ферганский плов по четвергам. Каждый раз говорил, что мы обретём настоящую мужскую силу от его крепкого плова, но мы обретали только крепкий сон. Так что не удивляйся, если я вырублюсь прямо на тапчане.

Я рада, что Платон рассказывает мне всякую ерунду, и я могу расслабиться. Внутри ресторан оказывается суперпомпезным и немного устаревшим, но, судя по публике, здесь, наверное, всё-таки вкусно.

Платон заказывает разного плова, чтобы мы могли определиться, какой вкуснее, лепёшек, салатов и каких-то закусок, и я уже начинаю переживать, что ему снова придётся меня выносить.

— Ты хочешь что-нибудь выпить? Тебе вообще восемнадцать есть? — Вдруг спрашивает Платон.

Он не знает, сколько мне лет? Точнее, сколько Алине? Не интересовался или забыл? Мы-то уже про него знаем всё. Алина даже его натальную карту составила. И не удивлюсь, если сделала расклад на Таро.

— Есть, да. Но нет, я хочу просто чай, спасибо.

Я ему всё равно не доверяю. Напоить решил. Нет уж.

Нам приносят целый стол еды, и я после изматывающего досуга накидываюсь на всё. Забываю про приличия и ем от души.

С удивлением отмечаю, что довольно чопорный Платон, имеющий при себе платок, ест руками и с большим аппетитом. Почему-то он у меня ассоциировался исключительно с этикетом, манерами и строгим протоколом.

— Что? — Замечает Платон, как я на него пялюсь.

— Не ожидала, что ты будешь есть плов руками, — смеюсь.

— Ну а что? Хороший тон — есть так, как принято. Я с детства приучен чтить и изучать чужие традиции и культуру. В моём случае это базовый минимум, — улыбается.

— Почему?

— Потому что я хамло мгимошное, — вдруг начинает смеяться на весь ресторан так громко, что оборачиваются абсолютно все посетители. И где он чтит традиции?

— Прости, — смущённо улыбаюсь.

— А ты меня простила? — Спрашивает серьёзно. — Сразу скажу, что так себя повёл, потому что опасался скандала и административного правонарушения. У меня через месяц стажировка в ООН, улетаю в Нью-Йорк, и мне нельзя косячить.

Ого, Нью-Йорк, ООН, это серьёзно. Его мотивация мне отчасти понятна. Я думала, просто боялся, что его предкам достанется и будут это обсуждать. И мне импонирует, что он без стеснения говорит, почему так поступил. Методы, конечно, сомнительные, но меня отпустило. Это не значит, что я буду с ним дружить и общаться, но я понимаю.

— Да, забыли.

— А я тебя не простил. Ты разбила мне нос, обзывала, угрожала и игнорировала, — Платон начинает элегантно загибать свои аристократические пальцы и пристально на меня смотрит. Он сейчас серьёзно? Хочется набрать в ладошку плова и швырнуть ему в его довольную морду. — И требую компенсацию.

Я теряю дар речи от возмущения.

— И сколько стоит твой нос? — Цежу сквозь зубы, держа наготове самсу жирную. Сейчас будет минус одно кашемировое изделие у мажора.

— Три свидания.

— Ты хочешь меня принудить к трём свиданиям? Зачем тебе это?

— Чтобы ты влюбилась, пупсик.