Не Платонические отношения

Глава 35

Принимаю его молчание за согласие и направляюсь обратно в дом. Постоянно оборачиваюсь, боюсь увидеть, что он ушёл, но он следует за мной.

Заходит в дом, ставит коробку к стене, раздевается и садится на корточки.

— Лап, дай ножницы, соберу и объясню всё, — говорит безэмоционально, но его «лапа» меня греет.

— Виноградова Полина Лукьяновна. — Возвращаюсь и протягиваю ему канцелярский нож.

— Лукьяновна, — его строгое выражение лица на долю секунд выражает заинтересованность.

— Удивляется Платон! — Парирую и замечаю в его глазах проблеск веселья, а его губы трогает едва заметная ухмылка.

Я его смешу! До сих пор смешу! Это даёт уверенность, надежду и радость.

— Будем знакомы, Полина! — Снова строго говорит Платон и вскрывает коробку.

Сажусь рядом на лестницу, обнимаю себя руками и собираюсь с мыслями.

— Я родилась и выросла здесь с бабушкой и дедушкой. Моя мама родила меня сразу после окончания института, устроилась к Мезенцевым няней и уехала в Москву. Так я жила до одиннадцати лет, а потом мама Алины забеременела ещё раз, они переехали в загородный дом и позволили маме меня перевезти к себе. Они даже построили для неё отдельный домик, где мы и жили всё это время. Алина стала мне близкой подругой, а Мезенцевы — семьёй. Мы ходили в одну школу, занимались вместе танцами, нас брали с собой в отпуск, и в целом мы жили очень дружно. У них родилось ещё трое детей, и у мамы всегда была работа. Они заботились о нас и хорошо ей платили. В одиннадцатом классе мама заболела, у неё долго не проходил кашель, и она думала, что это просто затяжная болезнь, остаточные явления, пока ей не стало хуже. Однажды она вернулась от врача, это был март, и сказала, что ей наконец поставили диагноз — лимфома Ходжкина. Это злокачественная очень агрессивная опухоль, которая развивается в лимфатической системе. В онкологическом центре на Каширке ей сказали, что она проживёт не более трёх недель, — мой голос срывается, и я начинаю задыхаться. Отворачиваюсь от Платона, не могу смотреть в его грустные глаза и видеть жалостливое выражение лица. — Дядя Коля — Алинин папа — через своих знакомых выбил маме срочную консультацию в израильском медицинском центре, и мы приняли решение лететь туда на лечение. Там нам дали надежду, и мама начала курс. Мой выпускной год превратился в ад, на выходных я летала к маме и с каждым новым приездом видела, как она сгорает. Когда я сдавала ЕГЭ, у неё началось новое экспериментальное лечение, и я не смогла собраться. Плохо сдала экзамены. Даже русский написала только на восемьдесят баллов. Двадцать восьмого июня у нас был выпускной, на который я, естественно, не пошла, тридцатого июня мне исполнилось восемнадцать, а первого июля мамочки не стало.

Я так увлеклась рассказом, что не заметила, как Платон сел подле моих ног и аккуратно теребит мой рукав.

— Мне очень жаль, — тихо говорит и касается моей руки. Киваю ему, утирая слёзы, и даже не чувствую его прикосновения. Только вижу. Нет ни тепла, ни холода, ничего.

— Только обследование стоило пятьдесят тысяч долларов. На лечение ушли все оставшиеся накопления, которые мама откладывала нам на квартиру все эти годы. Из-за моего совершеннолетия и этих нескольких дней между смертью мамы и подачей заявления на поступление я не проходила как сирота и никуда не прошла на бюджет. У меня даже не было средств её похоронить и перевезти тело в Россию. Всё оплатили Мезенцовы. Так я осталась абсолютно одна, без института, жилья и денег. Всё лето я искала себе работу, родители Алины, естественно, меня не выгоняли. Я хотела устроиться на год няней с проживанием, усиленно готовиться к ЕГЭ и поступить на следующий год. Поиски результата не дали, а в конце августа дяде Коле предложили роль, и они всей семьёй улетели на съёмки в Иран. Наш с мамой домик меня попросили освободить, потому что туда заехали новые работники. Я решила вернуться сюда, но прибежала Алина с тогда казавшейся идеальной идеей. Она во время каникул влюбилась в Филиппа, ну это ты знаешь, и он ей предложил переехать к нему. Дядя Коля никогда бы не согласился, они верующие, консервативные, это неприемлемо, плюс она учится. И Алина воспользовалась отъездом родителей. Мы решили, что я буду жить в её квартире, учиться за неё в Ранхе, а она улетит в Амстердам. Вроде всё было круто и весело, пока ты меня не сбил. Это не было никакой подставой, я жутко испугалась, что нас раскроют, и в общем не собиралась врать, но соврала полицейскому. А он был таким фанатом самого известного фильма дяди Коли, что всё сделал за меня. Я надеялась, что всё обошлось, но ты не оставлял меня в покое, и я очень боялась, что ты всё расскажешь администрации академии. Я не могла подвести Алину, Платош!

— Иди сюда! — Платон усаживает меня к себе на колени, чувствую, как его рука забирается под мой рэшгард и начинает нежно оглаживать позвонки.

— Тош, я же хотела рассказать тебе! Не один раз! — глажу его по лицу и заставляю посмотреть на себя. — С щукой тогда решилась, после нашего первого раза хотела. Тош, я не врала, ты мой первый, мой любимый! Я так боялась тебя потерять! Тоша, ты даже представить не можешь, сколько для меня значишь. Я осталась в этом мире совсем одна, и пришёл ты! Сколько ты мне счастья и радости принёс в самый мрачный период! Ты мой свет! Моя мама дала мне жизнь, а твоя — смысл жизни! Прости меня, умоляю! Прости!

— А где твой папа? — Утирает мне слёзы Платон большим пальцем. — Где бабушка с дедушкой?

— Бабушка умерла от ковида три года назад. Папа… Не знаю, был ли он вообще.

— Ну раз ты тут сидишь, очень вероятно был.

— Я его не знаю. Даже не знаю, его ли отчество ношу или мама просто благозвучное придумала. Фамилия у меня дедушкина. А он попал в реанимацию в субботу, и я к нему умчалась в ту ночь.

— Он жив?

— Да, уже гулять ушёл. Ничего страшного, просто перепил.

Лицо Платона принимает какое-то брезгливое выражение, но он быстро берёт себя в руки и продолжает меня утешать. Хватаю воздух и продолжаю гладить его. Это меня успокаивает и даёт опору. Его рука скользит выше по спине, подбирается к лопаткам, будто ищет застёжку бюстгальтера, не находит и скользит к рёбрам, к моей груди. Бережно касается, и я довольная отмечаю, что всё между нами живо. Это не поддерживающие ласки, это ласки жаждущего мужчины.

Моё истерзанное болью тело откликается на его прикосновения и нуждается в нём. Мной управляет не страсть, а потребность в тепле, ласке и любви. Я хочу его каждой своей клеточкой.

Делаю жадный вдох и приближаюсь к его губам.

— Не надо, пупс, — останавливает меня, обдавая тёплым дыханием и тут же прекращая свои ласки. — Не надо!

— Ты же соскучился, как и я! — Жалобно молю.

— Да. Конечно, — как пушинку меня ссаживает с колен, — но так ты запутаешь меня ещё больше.

— Запутаю?

— Да, запутаешь. Полин, я словами передать не могу, как тебе сочувствую. Это большое горе и трагедия. Мне невероятно жаль. Душа разрывается за тебя. Прости, что наговорил тебе. Правда, прости. Чувствую себя дерьмом. И эта дурацкая ложь с Алиной и учёбой… Я понимаю. Я не одобряю, конечно, но я понимаю. И могу это пережить и простить.

— Но? — Поторапливаю его, когда его пауза становится слишком затяжной.

— Но есть то, что мне пережить намного сложнее, — голос Платона дрожит. — Ты носила в себе такую боль и не поделилась со мной, не открылась. Пупс, теперь-то я понимаю твои истерики на первом свидании. Теперь мне ясна твоя боль, когда ты в бреду звала маму. Всё сложилось. Но лапуль, ты реально решила, что я не заслуживаю знать правды? Я не понимаю! Разве это любовь? Ты решила, что твой мужчина не может разделить с тобой это горе, не сможет тебя принять? Ты отгородилась от меня ложью, я был для тебя чужим, ненадёжным. Это ранит больше всего, пупс!

— Я боялась, что ты узнаешь правду и отвернёшься от меня, — тихо проговариваю. — Ты влюбился в лёгкую девушку без проблем и забот, а не меня.

— Bull shit! — Выругивается Платон, и я всё равно не могу сдержать грустную улыбку. Вспоминаю наш первый недопоцелуй и каждое светлое воспоминание. Уйму воспоминаний. — Я что, по-твоему, такой воздухан пустой? Ты меня за кого принимаешь?

— Я была неправа…

— К сожалению!

— Все ошибаются, — виновато на него смотрю. Он снова принимается за снегоуборщик. Ставит на зарядку аккумулятор и быстро собирает все детали.

— Я не знаю, как тебе доверять. Ты меня как мужчину предала и унизила.

— Тош, нет…

— Да! Всё готово. Вот так включается, — нажимает на кнопки и показывает мне принцип работы, — Я поехал. Мне надо всё это переварить.

Платон берёт с вешалки свой пуховик и обувается. Подбегаю к нему, боюсь отпускать. Я не выдержу этой неизвестности.

— Вытащи меня из блока, пожалуйста! Я всё равно купила новую симку и тебе допишусь, если захочу.

— Вытащу. Я боялся лишнего наговорить. И всё равно наговорил, — его взгляд застывает на моей шее, опускаю взгляд и вижу, что он смотрит на свой ключик. — Тебе нравится?

— Да, — глажу ключик, — очень красивый и символичный! Спасибо!

— Я поехал. У меня самолёт в семь, — отворачивается от меня и направляется к двери.

Хватаю свой пуховик и бросаюсь за ним.

— Платон! — Останавливаю его у ворот. — Обними меня на прощание!

— Пупс! — Платон сводит челюсти и встряхивает головой, избавляясь от морока. Вздрагивает и всё-таки раскрывает свои объятия. Подбегаю к нему, вжимаюсь в него, утыкаюсь в грудь и жадно вдыхаю любимый запах.

— Спасибо, что приехал и помог! Спасибо, что выслушал! Прости меня! Я меньше всего на свете хотела сделать тебе больно, Тош!

— Да! — Неловко похлопывает меня по спине. Чувствую, как ему некомфортно и он хочет поскорее уехать. Он осторожно высвобождается и смотрит на меня с вселенской грустью. — Прощай, Полина!

— Это всё? Ты меня бросаешь? — Моя губа так дрожит, что я заикаюсь.

— Я не знаю. Нет. Дай мне время. Я напишу.

— Когда?

Он разводит руками и всем видом показывает, что я не понимаю что-то очевидное.

Смотрю на него с мольбой, не хочу отпускать, кажется, что я не всё сделала и если он уедет, то это конец. Платон открывает дверь, мешкает и вдруг подрывается ко мне. Целует в губы так быстро, что я их даже раскрыть не успеваю. Отпускает меня и прыгает в машину. Провожу пальцами по своим губам, желая ощутить его вкус, но ничего не осталось. Он отшатнулся от меня, как от прокажённой. Грустно смотрю вслед удаляющейся горизонтальной фаре и не знаю, как выдержу нужное ему время.

— Порше? — Слышу за спиной голос дедушки. — Тьфу! Фашистская тарантайка!

Оборачиваюсь и вижу, как дедушка презренно плюёт в снег.

— Дедушк! Ты где был?

— У Михалыча. Где же ещё? — Отвечает хмельным голосом.

— Пойдём в дом, тебе пора лекарства принимать, — на всякий случай беру деда под руку и веду в дом.

— Опа! А это что за аппарат? — Спрашивает, когда видит снегоуборщик в сенях.

— Подарок тебе от ООН, — вздыхаю и лезу за телефоном. Проверяю его статус. Вытащил из блока. Улыбаюсь и надеюсь, что не всё потеряно.