Не Платонические отношения

Глава 32

Пробуждаюсь от странного, непривычного, затхлого, прокуренного запаха. Тело ломит, подушка на ощупь не моя, протираю глаза и не понимаю, где нахожусь.

Кресло в узоры какие-то. Непонимающе гляжу на незнакомую обстановку, и наконец до меня доходит, что я в отеле в Малоярославце.

Голова болит, рука затекла, желудок сводит от голода. Но всё лучше, чем в родном доме. Забрав у дедушки ключи, я вошла в некогда уютный домик и обалдела. Это натурально притон. Бычки на полу, пыль не вытиралась месяцами, куча дохлых мух, пустые банки с бутылками и воняющие консервы повсюду.

Я и не думала, что дедушка опустился настолько. К счастью или к сожалению, у него не инсульт, не инфаркт, а алкогольная кома.

Придётся его забирать под свою ответственность, а пока нужно привести дом в более-менее приличное состояние. Стыдно, но у меня нет к нему тёплых чувств. Это мой единственный оставшийся родственник, а я испытываю брезгливые чувства. Да, он потерял жену, дочь, но это же не значит, что можно так пить?

Безумно нуждаюсь в поддержке. Я же могу поделиться с Платоном? А если я признаюсь ему сейчас, это будет расценено как манипуляция? Я такая бедная и несчастная, поэтому ,любимый, не серчай. Конечно, всё не так, но ему-то откуда знать?

Нащупываю на тумбочке телефон, хотя бы просто позвоню. Сколько у него сейчас времени? Наверное, он отсыпается на удобной кровати в Хэмптонсе. Придётся пока справляться самой.

На телефоне непривычно много уведомлений.

Платон звонил тридцать восемь раз на протяжении всей ночи. И в «Фейстайм», и в «Телеграм». Что случилось?

Тяжёлое предчувствие сдавливает грудную клетку. Читаю его единственное сообщение в час ночи. Вроде ничего страшного, просто забота. Просто интересуется, когда я вернусь домой. Но зачем столько раз звонил? Так волновался? Что-то не то…

От Алины еще с десяток звонков в четыре утра.

Открываю её сообщение, и перед глазами темнеет.

«Платон прилетел. Он всё узнал, Поль. Позвони».

Возвращаюсь в чат с Платоном, пытаюсь что-то набрать дрожащими пальцами, и глаз цепляется за его статус «Был(а) очень давно». Он меня заблокировал?

Из груди вырывается отчаянный, нечеловеческий рёв, болезненно разрывающий израненную душу, и я бросаюсь на подушку. Нет! Нет! Нет!

Я сама виновата, сама! Кусаю подушку и реву в неё. Всё испортила! Почему? Ну почему?

Кручусь на постели, не могу совладать со своей болью, сердце разрывается на тысячи убивающих меня осколков. Я явственно чувствую это и хриплю от горя.

Обнимаю себя крепко-крепко, стараясь унять болезненные спазмы, и давлюсь от рыданий.

Какая же я дура! Трусиха! Всё кончено! Он никогда меня не простит, никогда его не увижу…

Закусываю губу до крови и с отвращением к себе признаюсь, что мне больнее в жизни не было. Даже смерть мамы ощущалась иначе. К такому нельзя быть готовой, но я готовилась. Понимала, что шансов нет и чуда не случится.

Но потеря Платона — это другое… Он жив, он рядом, но я сама всё испортила. Икота разрывает грудь, и рыдания не прекращаются. Не могу справиться со своей болью. Скатываюсь с кровати, чувствую твёрдую поверхность пола, ложусь на него, рассматриваю пыль, волоски, грязь, которые меня уже не волнуют, и постепенно дыхание восстанавливается, а рыдания прекращаются.

Тянусь за телефоном, набираю Алину, но у неё выключен. Звоню Кате, тоже выключен. Нет, я сдохну тут от безызвестности. Всего-то восемь утра. Дедушке нужно принести обед, я успею смотаться в Москву.

Быстро проверяю расписание, следующая электричка через сорок минут. Успею. Мобилизую все свои силы и лечу умываться и собираться.

Выезжаю из отеля и бегу на электричку. Дыхание сбивается, но мне внутри становится легче. Покупаю билет и беру себя пончик с кофе. Вдыхаю аромат жареного теста и сахарной пудры, ностальгирую по нашим с мамой приездам сюда и пытаюсь себе внушить, что будет ещё светлая полоса в моей жизни. Жизнь на этом не заканчивается, повторяю себе вновь и вновь. Но разбитое в клочья сердце твердит, что заканчивается.

Выбираю себе укромное место у окна, прислоняюсь к холодному стеклу и включаю музыку. Грустные треки меня по живому режут, слёзы не стихают, но я не могу остановиться и даю себе пострадать на полную. Я уже проходила это с мамой и больше не собираюсь закапывать свои эмоции.

На подъезде к Москве становится ещё больнее. Теперь и за Платона. Быстро прикинув, что он вылетел сразу после нашего последнего разговора, понимаю, что он хотел сделать мне сюрприз. Он же сказал, что ждёт друга и выезжает в Хэмптонс, а сам рванул ко мне. И узнал… Мой Тоша. Закусываю руку, и рыдания по новой прорываются. Как я могла причинить ему такую боль? За всю его заботу, любовь и поддержку я ему так отплатила? Ненавижу себя!

Он мне подарил свет, а я его предала…

Выхожу из электрички и стараюсь не смотреть на себя в лужах, зеркалах и дверях. Мне невыносимо себя видеть. Хочется плюнуть в себя, хочется ударить себя, накричать на себя. Как я могла?

Тошенька! Голова совершенно не варит, не понимаю, где я вышла и как сделать пересадку, чтобы доехать до Алины. До её дома всего два километра, а я ничего не соображаю. Заказываю себе такси до её жилого комплекса и думаю, что, может, лучше сразу поехать к Платону? Господи, я готова на всё, лишь бы хоть чуть-чуть забрать его боль. Он не заслужил такого. Что ему Алина рассказала? Как? Неизвестность разрывает.

— Девушка, вы в порядке? — Учтиво интересуется таксист, когда я зарёванная сажусь в салон.

— Да, спасибо. Просто побыстрее меня довезите.

Двенадцать минут дороги кажутся бесконечными. Каждая знакомая улица навевает воспоминания, и мне становится ещё больнее.

— Доброе утро, Полечка! — Здоровается консьержка.

— Здравствуйте! — Бросаю ей и пробегаю к лифтам.

Как только створки лифта разъезжаются, мне кажется, что у меня разливается кислота по венам, я отчётливо улавливаю запах Платона.

Подбегаю к двери и начинаю колотить в неё изо всех сил. Кулаки уже болят от ударов об металл, но я продолжаю отчаянно рваться к Алине.

— Поля! — Отворяет мне заспанная Алина. Она даже не смыла макияж, и весь её боевой раскрас потёк.

— Как он узнал? — Падаю её в объятья.

— Полечка, милая, умойся, я тебе чай сейчас поставлю. Всё расскажу. Не переживай так, — пытается успокоить меня Алина.

— Аля, я и минуты в неведении не выдержу.

— Хорошо, хорошо. — Аля скатывается со мной по стене на пол, берёт за руки и выдает: — Мы вчера вернулись с Катей из клуба, а он тебя под дверью ждёт с букетом цветов.

— И что?

— Ну, я запаниковала. Говорю, этажом ошиблись, а Катя начала орать, что я дура пьяная, это моя квартира. Начала орать: «Аля, Аля, Мезенцева», а Платон твердить, что он к Алине, своей девушке, прилетел. Катька решила, что я с ним кручу за твоей спиной, и её понесло. Ну, он и понял.

— И что? Как он отреагировал? Что ты ему сказала?

— Ну… Он был растерян. Хлопал своими ресницами и явно дезориентирован был. Я у него прощения молила. Хотела всё объяснить, но он отказался слушать.

— Что слушать?

— Да всё. Он ничего не знает. Знает только, что я Алина, а ты Полина.

— Что он сказал?

— Что будет разговаривать только со своей девушкой, кем бы она ни была. Ща, подожди. — Алина вскакивает и убегает в гостиную. — Вот. Просил тебе передать.

Алина ставит передо мной букет белых роз и бирюзовый пакет из «Тиффани».

— Что там?

— Я не знаю, не смотрела. Это же тебе, — пожимает плечами Аля.

— И что? — судорожно достаю коробку из пакета и начинаю развязывать подарочную упаковку. — Он просто ушёл? Он улетел или в Москве? Он меня заблокировал!

— Я не знаю, Поль, — грустно говорит Аля. — Он ушёл вместе с Катей. Она мне заявила, что я конченая и мои идиотские идеи всегда всех подставляют. Хотя и она ничего не знает. И они уехали вместе на лифте. Она его ещё и подбадривала.

— Чего? — Пытаюсь отогнать от себя гнилые мысли, но они плотно заседают.

Открываю коробочку и вижу подвеску-ключик. Он прилетел в Москву, чтобы подарить мне ключ от сердца? Прикладываю коробку к груди и воплю от боли на всю квартиру. Я не в силах удержать эту боль внутри.

Зачем он оставил его, если всё узнал? Платон, Платон!

— А это серебро или золото? — Звучит где-то вдалеке голос Алины.

— Что? — Непонимающе спрашиваю.

— Сейчас в доках гляну. — Смотрю на Алинину суету сквозь пелену слёз и думаю, какое это имеет значение. Как мне с ним поговорить? Может, его друзьям написать? Они же знают, где он? — Это платина и бриллианты! Охренеть! Да простит он тебя, забей. Отвечаю!

— Нееееет! — Завываю и прислоняюсь к Алининой груди.

— А дедушка-то как?

— Перепил! — Всхлипываю. — В доме ужас. Тошно зайти!

— Милая! Прости меня, ради Бога! Я не хотела, чтобы всё так вышло!

— Только я виновата! — Отвечаю сквозь икоту.

Голова раскалывается от боли. Виски выкручивает, затылок содрогается от болезненных ударов, мне невыносимо плохо.

Аля пичкает меня обезболом и успокоительными. Отпаивает горячим чаем и всячески пытается облегчить мне состояние.

Часы на микроволновке показывают уже два часа, и я понимаю, что оставила дедушку без обеда. Надо по-любому брать себя в руки и возвращаться домой.

— Аль, помоги мне вещи собрать, пожалуйста, мне на электричку пора.

— Я тебе такси вызову и всё соберу. Не переживай. Хочешь, с тобой поеду?

— Нет, спасибо. Ты даже не представляешь, что там.

— Да я же была у вас не раз.

— Я не знаю, смогу ли дом в порядок привести. Притон настоящий.

— Может, не поедешь?

— Надо, Аль. Как я деда одного оставлю?

— Слушай, Поль. А что с академией делать? Его друзья не спалят меня? Мне нельзя! Предки меня убьют.

Её слова добивают меня окончательно. У меня сердце разбито, а она переживает за себя. Превозмогая себя, достаю телефон, чтобы написать Дане или Нике. Объясню всё им и попрошу Алину не трогать.

«Вы исключены из чата», светится последнее уведомление, и я понимаю, что он просто стёр меня из своей жизни.