Открытая книга (СИ)

Глава 41

— Соня... — его голос был хриплым, усталым, будто он пробежал километры, а не несколько метров по тёплому асфальту.

Этот звук, этот голос, который ещё вчера заставлял моё сердце замирать от счастья, теперь вонзался в сознание раскалённой иглой. Я сжала кулаки, почувствовав, как ногти впились в ладони.

— Когда? — одно слово вырвалось сгустком льда.

Он вздохнул. В этом вздохе было столько муки, что к горлу снова подкатил ком. Его глаза, эти бесконечно глубокие глаза, в которых я тонула, теперь были полны одной лишь вины. Сгорбленные плечи, опущенная голова, руки, беспомощно висевшие вдоль тела. Мне вдруг захотелось его утешить, и я возненавидела себя за эту слабость.

— Когда?! — мой крик разорвал вечернюю тишину.

— В тот первый вечер. На озере. Когда меня Лиана позвала, — словно сквозь боль выдавил он.

Первый вечер. Тот самый, когда я сидела дома, представляя, как они все веселятся без меня. Тот вечер, который стал началом всего. Наше "всё" оказалось построено на лжи с самого первого дня.

— В первый вечер, — эхом повторила я. Воздуха не хватало. — Как... Как это было?

Он поморщился, будто от физической боли.

— Соня, не надо...

— Ответь мне! — взвыла я. От боли. Унижения. Крушения всего мира.

Бен вздрогнул.

— Возле машины, — выпалил он, отводя взгляд в сторону.

— Боже... — силы окончательно покинули меня. Я прислонилась к шершавой стене, чувствуя, как её прохлада проникает сквозь тонкую ткань платья. Я закрыла глаза, но перед ними тут же вспыхнуло кино: его руки на её талии, её смех, их поспешность. Меня затошнило. — Вы... Вы вообще собирались мне говорить?

Он медленно, с невыносимой усталостью, покачал головой. Потом поднял на меня взгляд. Прямой, честный и от этого ещё более жестокий.

— Нет.

Простое, оголенное слово. Без оправданий.

— Нет?! — слёзы хлынули ручьем. Я смахнула их тыльной стороной ладони, но они текли снова и снова. — Дай угадаю. Не говорили, чтобы не было вот этой вот ситуации? — я с силой ткнула пальцем в пространство между нами.

Он сделал шаг ко мне, один-единственный, крошечный шаг. Инстинктивно, как от ядовитой змеи, я отпрянула, вжавшись в стену.

— Не подходи! Никогда больше не подходи ко мне!

Он замер. На его лице я увидела не только вину, но и отчаяние.

— Если бы я тебе сказал, ты вообще стала бы со мной разговаривать? — в его голосе, сквозь усталость, прорвалось раздражение.

— Даже! Не смей! Злиться! — мой палец задрожал, указав на него. — Ты не имеешь на это никакого права!

— Тогда ответь на мой вопрос, Соня! — его голос снова повысился, но теперь в нём слышались не злость, а та же самая беспомощность, что терзала и меня. — Стала бы?

Я замолчала.

Ни за что. Никогда. Не после Маши. И он знал это. Он читал меня, как открытую книгу.

— Это не имеет значения, — выдохнула я, сдаваясь. — Вы оба солгали мне. И когда же... решили не говорить?

— Сначала я был уверен, что ты знаешь, — его плечи снова безнадёжно опустились. Казалось, он постарел лет на пять. — Маша такая... открытая. Я даже не предположил, что она об этом промолчит, и держал дистанцию. Потом, когда... ты сама проявила интерес, решил, что ты готова об этом не вспоминать. Когда понял, что ты не знаешь, то...

Он замолчал, и я закончила за него ледяным голосом:

—...стало поздно. И ты решил, что лучше не говорить никогда.

Он молча кивнул.

Горькая, истерическая усмешка вырвалась у меня из груди.

— Просто замечательно.

— Соня, прости. Я не хотел причинять тебе боль. Никогда, — он смотрел на меня, и его глаза умоляли, просили, молили о понимании.

— Но мне больно, — прошептала я, и это была чистая правда, выжженная в самой душе.

— Я знаю. И мне жаль.

В тусклом свете уличного фонаря я увидела, как задрожал его подбородок. Эта его уязвимость была самым страшным испытанием. Она тянула меня к нему, а разум кричал, что это ловушка.

— У меня... есть еще шанс? — он произнес это так тихо, что я почти не расслышала.

— Нет, — я покачала головой, и слёзы снова брызнули из глаз. — Вы оба меня предали, и я...

— Тебя никто не предавал, — он снова вспыхнул, отчаянно пытаясь защитить то, что уже было растоптано.

— Вы оба молчали! У вас были недели, чтобы сказать мне правду! Но вы...

— Сказали бы мы тебе, и что? — сухо процедил парень.

— Как ты смеешь мне такое говорить?

— И мы должны были тебе сказать?! — неожиданно взорвался парень, и его голос грохнул о стены переулка. — И как бы ты это воприняла?! Ты, которая с первого дня сравниваешь себя с Машей и какого-то чёрта считаешь себя хуже!

— Не кричи на меня! — всхлипнула я, съёжившись.

Он послушно замолк, сглотнув ком. Его грудь тяжело вздымалась.

— Не звони мне. Не пиши. Не ищи встреч. Я... — я вытерла лицо, пытаясь взять себя в руки. — Я не могу видеть вас обоих, зная, что вы...

Он смотрел на меня, и в его глазах стояла такая бездонная и вселенская грусть, что я почувствовала головокружение. В этот момент он казался не тем сильным, непробиваемым Беном, а потерянным мальчиком, который понимает, что натворил что-то непоправимое.

— И даже не смей говорить, что вы молчали ради меня, — прошипела я, находя в себе последние силы быть жестокой. — Вы молчали ради себя. Ради своего удобства. Ради этой вашей... трусливой, комфортной лжи. И только из-за этого... только из-за этого я тебя никогда не прощу.

Он замер, и по его лицу пробежала тень. Казалось, эти слова добили его окончательно. Он просто стоял и смотрел на меня.

— Уходи, — выдохнула я, отворачиваясь. Смотреть на него было невыносимо.

— Я не могу оставить тебя здесь одну, — пусто произнёс он.

— Я хочу остаться одна.

— Пожалуйста. Я... я просто отвезу и уйду. Обещаю, — в его голосе снова послышалась та самая, привычная забота, которая сводила меня с ума.

Оттолкнувшись от стены, я прошла мимо него, не взглянув, и вышла на освещенную улицу. Я не забрала даже телефон из ресторана, не говоря уже даже про куртку.

Я разрешила себе в последний сесть в серый Volvo. Мы поехали ко мне домой по знакомым улицам, на которых по очереди слушали наши любимые песни.

И всё это была ложь.

Ложь.

Ложь.

Я вышла из машины и ушла, не оборачиваясь, пытаясь сберечь последние силы, чтобы не упасть на асфальт в истерике. Я не слышала ничего. Ни смеха в квартире на первом этаже, ни стрекота кузнечиков, ни отдалённого гула машин.

Лишь звон разбитого сердца.