Открытая книга (СИ)

Глава 42

Я сидела на холодном кафельном полу в подъезде, прислонившись к двери. Колени были подтянуты к подбородку, а руки бессильно обвисли. Изумрудное платье, такое нарядное и желанное ещё несколько часов назад, теперь казалось гротескным костюмом клоуна на моих плечах.

Ключей от квартиры остались в той самой сумке, в том самом ресторане, в той самой жизни, которая разбилась вдребезги час назад. Я не могла позвонить Эле, не могла вызвать слесаря, не могла пойти к соседями. У меня не было ни телефона, ни денег, ни желания и сил объяснять что-либо.

Внутри не было ни злости, ни горя. Только густая и бездонная пустота, как после взрыва, когда отзвучали последние обломки и воцарились оглушающая тишина.

Кто я?

Что будет дальше?

Мысли были вязкими и медленными, словно я плыла под водой.

Тихий скрип открывающейся подъездной нарушил тишину. Я инстинктивно вжалась в стену, желая стать невидимкой. По ступенькам кто-то быстро поднимался. Я увидела знакомую русую макушку, мелькнувшую в проёме между пролетами.

Маша.

Заметив меня, она резко остановилась, будто наткнулась на призрак. Наверное, зрелище было действительно жалким: растрепанная и заплаканная, я сидела на грязном полу в собственном подъезде.

— Я... я принесла твою сумку, — её голос прозвучал неестественно тихо и приглушённо.

Она протянула мне её, словно предлагая милостыню. Я молча взяла её, не поднимая глаз.

— Спасибо, — прохрипела я.

Тело затекло и не слушалось, когда я попыталась встать. Маша сделала шаг вперёд и протянула руку, чтобы помочь. Я резко отшатнулась, как от прикосновения раскалённого железа. Её лицо дрогнуло, на нём мелькнула боль, но я заставила себя не обращать на это внимания.

Моя собственная боль была сильнее.

— Мы можем поговорить? — она спросила так, будто боялась ответа.

Что оставалось делать? Кричать, чтобы она ушла? Я была слишком опустошена даже для этого.

— Да, заходи, — бросила я через плечо, с трудом вставив ключ в замочную скважину.

Я вошла в квартиру, и, не снимая туфель, плюхнулась на диван в гостиной, уставившись в одну точку на стене. Маша робко последовала за мной, остановившись на пороге, словно непрошеная гостья.

— Соня... Прости. Пожалуйста, — это прозвучало как заученная молитва.

Я промолчала. Что я могла сказать? "Всё в порядке"? Ничего не было в порядке.

— Ты такой ранимый человек, и... Это была моя идея. Не говорить, — выдохнула она, взвалив всю вину на себя.

И это меня добило. Эта ложь во спасение, эта попытка казаться благородной.

— Какая разница, чья идея, Маш! — голос сорвался, наконец, прорывая плотину апатии. — Вы не сказали! Оба!

— И что бы это поменяло? — тихо спросила она.

— ВСЁ! — я вскочила с дивана. — Вы решили за меня! Вы отняли у меня право выбора! Право решать, что для меня важно, а что — нет!

— Это было моё решение, не Бена, — упрямо повторила девушка, как будто это что-то меняло.

— О, господи, Маша, не неси чушь! — я заломила руки. — Он взрослый человек, а не мальчишка! Он мог сказать! Но предпочёл удобную ложь!

— Потому что мы знали, что ты так отреагируешь! — выпалила она.

— И что? Довольна? — вырвались ядовитые и острые слова. Я сама слышала, как они резали, но не могла остановиться. — Сделала из меня дуру... которой что-то досталось после тебя.

Лицо Маши исказилось от шока и непонимания.

— Что?! Да что ты такое говоришь?!

— Разве нет? Бен прав, всё дело в тебе. В моей реакции на тебя. Потому что ты всегда лучше. Во всём. Всегда.

— Соня... — в её голосе послышались слёзы, но меня это уже не останавливало.

Годами копившаяся неуверенность, ревность и боль вырвались наружу грязным потоком.

— Друзья? Все твои! Наша компания? Полностью твоя! Повышение на работе? Твоё! Собственная квартира? У тебя! Ты всегда в центре, всегда сияешь, а я... твоя неудачливая подружка, которой после тебя...

— ЗАМОЛЧИ! — вдруг крикнула Маша, закрыв лицо руками, будто защищаясь от удара. — Просто замолчи!

Я захлопнула рот, сама ошеломленная тем, что вырвалось наружу. Эти гадкие мысли, которые я сама в себе подавляла, оказались произнесены вслух.

Маша медленно опустила руки. Она смотрела на меня не с обидой, а с каким-то странным и горьким пониманием, словно пазл, наконец, сложился.

— Ты... Я не верю, что ты это сейчас сказала, — прошептала она.

— Я сама не верю, Маш, — я устало опустилась обратно на диван, почувствовав, как задрожали колени. — Но раз сказала... Значит, оно во мне есть. Но скажи... Разве это неправда?

Она тяжело вздохнула, провела рукой по лицу, смахнув слезы, и выпрямилась. Её взгляд стал твердым и почти вызывающим.

— Хорошо. Допустим, всё это правда. Но скажи, разве я этого недостойна? Разве я не заслужила друзей? Не заработала свою работу? Пережив всё то, что пережила?

— А я? — мой вопрос прозвучал жалко и глухо. — Разве я недостойна чего-то своего?

— При чем тут ты сейчас? — голос Маши зазвенел от возмущения.

— При чем тут я?! — я снова вскочила. — Конечно, ты же луч...

— ЗАТКНИСЬ, СОНЯ! — её крик был таким громким и отчаянным, что я послушно замолчала.

Впервые за долгие годы нашей дружбы Маша кричала на меня.

Мы стояли друг напротив друга, как два врага на поле боя.

— Дай мне сказать. Всего две минуты, — шмыгнув носом, тем не менее, задрав его, сказала Маша.

Я молча кивнула, скрестив руки на груди в защитном жесте.

— Ты живешь и не понимаешь, какая ты счастливая. Злишься на маму, которая якобы тебя слишком опекает, — вдруг тихо и устало сказала девушка. — Но это семья. У тебя есть семья. Настоящая. Которая тебя любит, поддерживает, на которую ты можешь опереться. Тебе не надо было в восемнадцать лет рвать жопу на двух работах, что поступить. Тебе не надо было унижаться и оббивать пороги администрации, чтобы тебя повысили, потому что иначе у тебя тупо не будет денег на еду.

Она сделала шаг, потом другой, нервно прохаживаясь по моей гостиной, и на мгновение отвернулась. В свете торшера я увидела, как по её щекам катились слёзы. Моё сердце сжалось от стыда.

Она обернулась ко мне снова, и её лицо было серьёзным и печальным.

— Квартира. Да, у меня есть квартира. Ты знаешь, откуда она у меня? Это "отступные" моего родного отца. Так сказать, держи и отвали. Ты думаешь, я этого хотела? Ты думаешь, это делает меня счастливой?

— Маш... — я попыталась что-то сказать, но слова застряли в горле.

— Ты не видишь и не понимаешь, что я тебе завидую, — она выдохнула это признание, и оно повисло в воздухе. — За всю эту твою... нормальность. Твою семью. Твою уверенность в том, что тебя любят просто так. А вместо этого ты... — её голос снова дрогнул, и она не смогла договорить.

Она просто заплакала.

Тихо, по-взрослому, без надрыва, закрыв лицо руками.

А я стояла напротив и не находила в себе ни сил, ни желания подойти и утешить её.

Что я могла сказать? "Прости, но я тебя не прощаю"?

Мы обе были ранены, обе предали и были преданы, и пропасть между нами казалась теперь непроходимой.

Слёзы беззвучно текли по щекам девушки, оставляя тёмные дорожки на идеальном макияже. Она выглядела не яркой, неуязвимой Машей, а потерянным и несчастным ребёнком. И в этом образе было что-то такое хрупкое и настоящее, от чего в моём собственном разбитом сердце что-то болезненно дрогнуло.

Она смотрела на меня сквозь пелену слёз, словно ожидая чего-то — слова, жеста, знака. Какого-то намёка на то, что мост между нами не обрублен окончательно. Но я молчала. Я была пуста. Во мне не осталось ни сил для прощения, ни злости для новых упрёков. Только тяжёлая и холодная усталость, в которой тонуло всё.

Маша, видимо, прочитала это молчание, как окончательный приговор. Она медленно, почти машинально, кивнула, словно отвечая на какой-то свой внутренний вопрос. Потом вытерла лицо тыльной стороной ладони, смазав тушь.

— Ладно, — прошептала она хрипло, избегая моего взгляда. — Я... я пойду.

Она больше ничего не добавила. Просто развернулась и тихо вышла в подъезд, притворив за собой дверь. Я не слышала её шагов на лестничной клетке, то ли она ушла совсем бесшумно, то ли гул в моих ушах заглушил всё.

Я осталась сидеть в гробовой тишине своей квартиры.

Одна.