Открытая книга (СИ)

Глава 45

Запечённой уткой с яблоками пахло на всю квартиру, да и стол ломился от пиршеств.

Костик, приглашённый Элей на "официальное знакомство", нервно ёрзал на стуле рядом со мной. Его пальцы барабанили по коленке, а взгляд скользил по стенам, будто он искал запасной выход. Тактика, в общем-то, верная.

— Ну, мам, пап. Официально представляю, — голос Эли прозвучал нарочито бодро. — Мой парень. Костя.

Мама всплеснула руками с такой пронзительной радостью, будто он только что опустился перед ней на одно колено с бархатной коробочкой.

— Наконец-то! Очень приятно, Костя! А то Эля от нас всё своего жениха прячет!

Папа лишь кивнул, но его улыбка была самой что ни на есть настоящей. Тёплой и одобрительной.

— Мама, он не жених пока, — поправила Эля, но мама уже не слушала, впившись в Костю взглядом следователя.

— Ну рассказывай, Костя, кем работаешь? Чем занимаешься? Мия, принеси-ка ещё два стакана, — скомандовала она, не отрывая глаз от гостя.

— Ма-ам, — взвыла младшая, не отрываясь от телефона.

— Быстро.

Со стоном Мия отползла в кухню.

— Фриланс. Уж понемногу... заказы беру, как графический дизайнер, — начал Костя, подбирая слова. — А так пока доучиваюсь в магистратуре...

— В магистратуре?! — восторженно перебила мама. — Профессором будешь? Умница какой!

— Нет-нет! — рассмеялся Костик. — Это только для...

— Мама, давай не будем сразу про работу! — Эля выставила руки вперёд.

— Да я ж не лезу, только спрашиваю, — улыбнулась мама своей самой тёплой улыбкой. — Как я рада, что хоть одна моя девочка уже счастлива.

Фраза повисла в воздухе и не осталась незамечанной.

— Понеслась, — флегматично хмыкнула Мия, возвращаясь со стаканами и плюхаясь на стул.

Что-то во мне ёкнуло и надломилось.

— А я, значит, самый несчастный человек на свете, раз без парня сижу, — громко и неестественно ровно прозвучал мой голос.

Все за столом замерли, повернувшись ко мне.

— Я просто хотела сказать... — срывающимся голосом начала мама.

— Чего же ты свою дорогую Мию ни к кому не сватаешь и рожать не заставляешь? — тем не менее, продолжила я. — Ей скоро двадцать два, между прочим. Не ребёнок уже.

— Софья, милая, что ты... — попыталась вставить мать.

Но меня было уже не остановить. Годами копившаяся обида хлынула наружу чёрной лавой.

— Ну, конечно, Мия ещё маленькая, — с сладковатой ядовитостью протянула я. — Продолжай ей стирать носочки и дуть в задницу. И, глядишь, к сорока годам она от вас, наконец-то, съедет.

— Соня, — мягко, но настойчиво позвал меня папа.

В его голосе была тревога.

— Опять я виновата, что последней родилась? — встряла Мия, оторвавшись от телефона.

— Ну что, пап? Что "Соня"? — мой голос резко сорвался на шёпот. Губы задрожали. — Думаешь, только в парнях дело? Вечно Соня не там работает, не так одета, не с теми общается, не с теми встречается...

— Да разве я такое тебе говорила?! — в голосе мамы тоже послышались слёзы, она смахнула с ресниц выступившую влагу.

— Эле и Мне — нет, мне — да.

Больше я ничего не сказала. Не смогла. Комок подкатил к горлу.

Повисла оглушительная, давящая тишина. Стало даже слышно, как на кухне тикали часы.

— Ну как, Костик? — я с напряжённой гримасой, которую должна была быть улыбкой, повернулась к огорошенному парню. — Как тебе первое впечатление о... нашей семье?

На его лице застыла смесь шока и паники. Но, к его чести, он быстро взял себя в руки.

— Эля так и говорила, то есть... ничего плохого она не говорила, конечно, — быстро исправился он. — Только хорошее. Но упомянула, что семья у вас довольно... темпераментная.

— Мягко сказано, — фыркнула Мия.

— Ой, закрой ты уже свой рот! — резко обернулась я к ней.

— Мама! — взвыла сестра, ища защиты.

Но мама не смотрела на неё. Она смотрела на меня, и в её глазах стояла такая неподдельная боль, что мне стало физически плохо.

— Я не понимаю, — прошептала она, и голос её дрогнул. — Что мы сделали не так? Где мы тебя... недолюбили?

Тишина стала ещё гуще, ещё невыносимее.

— У нас, кстати, на курсе был предмет по психологии, — вдруг слабым, но спокойным голосом произнёс Костя.

Все взгляды, полные недоумения, уставились на него.

— И к чему ты это? — вскинула брови Эля.

— Да я так... к слову... — он замялся, поняв, что ввязался не в свою драку. — Там говорилось, что наиболее распространёнными реакциями ребёнка на родительское... э-э-э... воздействие, являются протест и адаптация. Это нормально.

— Протест и адаптация? — мама горько усмехнулась, и слёзы покатились по её щекам. Она смахнула их тыльной стороной ладони с таким видом, будто отмахивалась от надоедливой мухи. — Ой, не знаю я ваших этих умных слов. Но у Софьи всё это было. В девятом классе волосы в чёрный покрасила и курила безбожно.

У меня перехватило дыхание. Казалось, вся кровь отлила от лица.

— Ты знала?! — ахнула Эля, выронив вилку. Она с грохотом упала на тарелку.

Папа вдруг тихо рассмеялся:

— Мы знали. Да все знали. Соня, от тебя пахло табаком, как от портового грузчика.

— И почему... почему вы ничего не сказали? — хрипло выдавила я.

— Ну а что бы мы сказали? — мама посмотрела на меня прямо. Её глаза были полны слёз, но взгляд оастался твёрдым. — Если бы я к тебе пришла с нотациями, ты бы стала меня слушать?

— Нет, — мигом выдохнула я, вспомнив себя пятнадцатилетнюю. Злую, несчастную, с подведёнными чёрным карандашом глазами.

— И ремень бы ничего не исправил, — продолжила мама. — Мы тогда в эту квартиру переехали, у тебя класс поменялся, и у тебя появились проблемы с одноклассницами. Даша Ракицкая и Алиса, как её... Ворона?

— Сорока... — выдохнула я.

— Сорока, — кивнула мама. — А когда ты покрасила волосы и закурила, стало вроде получше. Хоть воевать с нами перестала. А через месяц — глядь, — и сигареты пропали.

— Ты ещё в ванной мыло поменяла на жидкое, — вдруг вспомнила я, и у меня снова запершило в горле. — Такое... с запахом лилии. И шампунь какой-то дорогущий на восьмое марта подарила...

— И крем для рук, — шмыгнула мама носом. — Чтобы от тебя не воняло, как из пепельницы. Я же знала, что это ненадолго. Ты всегда была умницей.

Тишина снова воцарилась за столом, но теперь она была другой.

— Ну пипец, — вдруг фыркнула Мия. — Когда вы меня с сигаретами увидели, то чуть по рукам не надавали.

— Тебе было двенадцать, и это были сигариллы, которые мне с Кубы привезли, а вы с подружками решили поразвлекаться, — строго констатировал папа.

Не отрываясь, я смотрела на маму. Она смотрела на меня. В её глазах были раздражение, укор и... та самая, настоящая, огромная, неловкая любовь, которую мама просто не умела показывать так, как мне хотелось.

— Софья, ну как ты не понимаешь? — горячо зашептала она. — Я вас всех люблю сильно так. Но вы же разные такие! Как вас могу воспитывать одинаково? Ты же... самая ранимая, и к тебе нужен был особый подход, а я... я его не всегда находила.

Она посмотрела на папу, и он тихо утёр ладонью слезу.

— У нас с тобой всегда было сложно, — продолжила она. — Но зато с папой у тебя всегда всё хорошо получалось. Я, может, даже завидовала этому немного. Но я так хочу видеть тебя счастливой. По-настоящему.

— Тогда... — я сглотнула комок в горле. — Тогда просто отстань от меня с этими парнями, пожалуйста. Не дави.

Её лицо исказилось от боли.

— А о чём нам тогда с тобой говорить? — спросила она с такой искренней тоской, что мне стало стыдно до слёз. — Я боюсь, что иначе мы совсем станем чужими. Мы и так такие разные. Ты же моя самая умная доченька...

— Ну спасибо, — хмыкнула Эля.

— Жжёшь, мам, — фыркнула Мия.

—...и я переживаю, что ты так в своей скорлупе книжной навсегда поселишься и вылазить оттуда не будешь.

— Я буду, — пообещала я шёпотом. — Обещаю.

— Иди сюда, — она раскрыла объятия. — Иди сюда... Моя девочка.

Я мгновенно поднялась с места и рванула к маме, и она сразу же прижала меня к себе. Пахло её духами, уткой и чем-то бесконечно родным. Я почувствовала тяжёлую ладонь отца на плече. Потом — Элю, которая обняла нас сбоку. И даже Мия, с недовольным фырканьем, присоединилась к этой нелепой, сбившейся в кучу семье.

— Полное погружение, Костян, — пробормотала она где-то у меня под мышкой.

— Всё, жарко. Слезай с меня, Мия, — простонала Эля.

— Пойду утку достану, — хрипло сказал папа, высвобождаясь из объятий.

— Да, иди, — кивнула мама, всё ещё не отпуская меня. — О, и крабовый салат принеси! Совсем из головы вылетело.

— Ты опять сделала этот ужасный салат? — мгновенно завизжала Мия. — Мама, ну зачем?! Я же просила с авокадо! У меня же непереносимость глютена, серьёзно?!

— То, что ты жрёшь сладости коробками и потом вся чешешься, называется пищевой аллергией, а не непереносимостью глютена, — устало заметила старшая сестра.

— Ты просто завидуешь, потому что я от них не толстею? — язвительно подняла бровь Мия.

— Какая же ты всё-таки...

— Девочки, — тяжело вздохнул папа, уже возвращаясь с огромным блюдом с румяной уткой. — Давайте просто поедим мамино коронное блюдо.

Напряжение окончательно разрядилось. Сёстры замолчали, ограничившись тем, что продолжили стрелять друг в друга убийственными взглядами.

Повисла мирная, почти уютная тишина, нарушаемая лишь звоном приборов.

Мия, не отрываясь от тарелки, медленно подняла руку, дождалась, пока Эля на неё посмотрит, и демонстративно показала средний палец. Старшая сестра сделала глубокий вдох, готовясь взорваться.

— Мама! Эля мне фак показала! — мгновенно, с натренированным воплем обиженной невинности, взвизгнула младшая.

— Эля! — немедленно вскинула брови мама. — Ну как не стыдно?! Ты же старшая!

Эля от злости покраснела ещё больше, и наши взгляды с ней встретились. Папа устало вздохнул и принялся отчитывать Мию, а мы с Элей неожиданно расхохотались.

Ничего не поменялось.

Но мы впервые как будто и не расстроились.