Открытая книга (СИ)

Глава 46

В квартире стало тихо.

Эля с Костиком ушли к себе, мама, отгремев на кухне кастрюлями, ушла в комнату смотреть сериал, Мия заперлась у себя. Я осталась одна в гостиной, укутавшись в старый бабушкин плед, который вечно валялся на спинке дивана.

Я не плакала. Слёзы, казалось, закончились навсегда, оставив после себя плотную, тяжелую пустоту где-то в районе солнечного сплетения.

Из кабинета доносился приглушенный стук клавиатуры. Папа всегда работал допоздна.

Я подошла к приоткрытой двери и постояла в нерешительности.

— Пап? — тихо позвала я.

Стук клавиатуры прекратился.

— Входи, Соня. Чего не спишь?

Я зашла и присела на старый кожаный диван, стоявший напротив его стола. Он снял очки, отложил их в сторону и внимательно посмотрел на меня. Его взгляда было достаточно, чтобы ком в горле снова напомнил о себе.

— Ничего, — я пожала плечами, укутываясь в плед плотнее. — Просто посидеть.

— Ясно, — он откатил свое кресло от стола и развернулся ко мне. — Посидеть? Или поговорить?

Я слабо улыбнулась.

— Посидеть.

— Хорошо, просто посидеть.

Папа неведомым образом всегда создавал пространство, в котором можно было просто помолчать, и это молчание было самым комфортным..

— Пап... а у тебя в жизни бывало так, что тебя... предавали? — я произнесла это слово шёпотом, будто боялась его звучания.

Он тяжело вздохнул, а его взгляд стал отрёшенным, словно устремленным куда-то в прошлое.

— Конечно, бывало. По-разному и разные люди. Однокурсник, с которым вместе бизнес пытались строить, в последний момент очень серьёзно подвёл. Друг... ты его не знаешь... он... в общем, тоже нехорошо поступил. Много чего было.

Папа вмиг так сильно погрустнел, что я уже даже пожалела, что начала эту тему.

— И что ты... сделал? — всё же спросила я.

— Да что я сделал? Ничего, — снова тяжёлый вздох. — Сначала злился очень. Казалось, мир рухнул. Потом... Потом пытался понять. Не оправдать, а именно понять. Что двигало человеком? Страх? Слабость? Глупость? Чаще всего люди предают не потому, что хотят сделать больно тебе, а потому, что спасают себя. Неправильно, подло, но... по-человечески понятно.

Я замолчала, пытась переворить его слова.

— А как ты перестал злиться?

— А я не до конца перестал, — честно признался папа. — Иногда вспомнишь, и снова колет. Но обида — это такой тяжёлый камень, Сонь, и нести его на сердце всю жизнь... Прощение ведь это не про них, а про тебя самого.

— Но как можно простить... такое? — мой голос дрогнул. — Как можно после этого доверять? Доверять кому-то ещё?

Папа поднялся из-за своего стола и уселся со мной. Он положил свою большую и тёплую ладонь мне на голову, как делал в детстве, когда мне было больно. Я улеглась на его плечо и прикрыла глаза.

— Сонечка, а как иначе? Не доверять никому — это значит запереть себя в одной комнате на всю жизнь. Бояться, избегать, подозревать... Это же не жизнь. Самые большие риски — это самые большие возможности для счастья.

Он ненадолго замолчал.

— Тот, кто предаёт... он совершает ошибку. Возможно, огромную, непростительную. Но люди... они все совершают ошибки. И ты совершала, и я. Другой вопрос, готов ли человек её признать, искупить, измениться. А твоя задача: решить, дашь ли ты ему такой шанс. Или не дашь. Но это решение должно быть трезвым, а не сгоряча. Не под влиянием боли.

— А если я не могу? Не хочу давать шанс? — тихо спросила я.

— И это твоё полное право, Соня. Ты имеешь право вычеркнуть из жизни любого, кто причинил тебе боль. Но убедись, что это решение от ума, а не от обиды. Потому что сгоряча можно разрушить то, что потом, остыв, будешь долго собирать по кусочкам.

Я кивнула. Папа всё понимал. Даже без подробностей и имён.

— Мне так... больно, пап, — выдохнула я сломавшимся голосом.

— Знаю, Соня. Знаю, — он обнял меня за плечи, и я прижалась к его груди, пахнущей привычным парфюмом и домашним уютом. — Всё пройдёт. Не сразу, не быстро, но пройдёт. А пока просто помни: что бы ни случилось, у тебя есть этот дом. И мы всегда на твоей стороне.

Мы долго сидели так в тишине, нарушаемой лишь мерным тиканьем настенных часов.

Огромный камень на моей груди всё ещё давил, но казалось, что папа слегка его приподнял, давая глотнуть воздуха.