Отравленная для дракона

Глава 10. Дракон

Снег падал так, будто мир устыдился того, что видел.

Я стоял в тени кипарисов, наблюдая, как она вырывается из дома — будто птица, чьи крылья обжигают пламенем позора. И всё же — даже в этом унижении она была прекрасна.

Я не собирался говорить с ней сегодня.

Но когда я увидел, я понял: если не подойду сейчас, то потеряю её навсегда. А терять я не умею.

Как в тот день у кареты. Как тогда, когда я впервые услышал её голос сквозь шум улицы и вдруг забыл, как дышать.

Я коснулся её — осторожно, почти благоговейно. Ледяная перчатка на её щеке, а внутри меня — пожар.

Пальцы задрожали. Не от холода. От того, что я наконец коснулся того, что годами вырезал в своих снах ножом из собственных желаний.

— Я предлагаю вам уйти со мной, — сказал я, и голос выдал меня: слишком низкий, слишком грубый, слишком наполненный тем, что не назовёшь вслух.

Она вздрогнула. Посмотрела на меня — не с надеждой, нет. С испугом.

Но даже в этом испуге мелькнула… надежда.

Я гладил ее мокрые от слез щеки. И даже одно прикосновение сквозь ткань перчаток порождало внутри желание.

«Ты думаешь, я хочу спасти тебя? Нет. Я хочу, чтобы ты просила спасения у меня. Чтоб твои колени дрожали не от страха перед другими — а от желания быть моей», — шептали мои пальцы.

— Вы… сумасшедший! — выдохнула она, но её пальцы задержались на моей руке.

И этого было достаточно. Достаточно, чтобы я почувствовал ее сомнения.

Я знал: если сейчас скажу «да», если позволю ей уйти — я сгорю изнутри.

Моё тело уже давно стало храмом для одного-единственного желания, мучительного и всепоглощающего.

Ткань штанов натянулась, будто кожа не выдерживала плотности пульса, что бил внизу живота. Это был не просто возбуждённый член, это было желание содрать с нее платье, войти в нее, услышать этот сладкий первый стон. И доставить ей такое удовольствие, от которого она еще не скоро сведет дрожащие колени. Я хочу наслаждаться ею всей, целиком, полностью, каждым ее вздохом, каждым стоном, каждым движением, хочу сжимать ее грудь, видеть, как вздрагивает ее животик от каждого моего толчка, покрытый капельками пота, обхватить губами ее набухший сладкий бугорок и под ее стон и дрожь напряжения скользить по нему языком. Да, я хочу знать ее вкус. Вкус ее кожи, вкус ее слез, вкус ее соков.

— Нет, — тихо сказал я, пожирая ее взглядом. — Я не сумасшедший.

Это была ложь. Я действительно сошел с ума. Никогда еще я не желал так женщину.

И тут же мысленно произнес: «Я просто устал притворяться, что могу жить, не взяв тебя!».

Она отшатнулась, но я не двинулся. Пусть боится. Пусть ненавидит.

Лишь бы не смотрела сквозь меня, как раньше смотрела на других.

Я видел, как её муж унижал её. Видел, как гости жрали её труд и плюнули в лицо тем, чем сами восхищались еще пять минут назад.

И всё это время я стоял в саду. Сжимал рукоять кинжала под плащом. Готов был войти и сжечь этот дом до основания.

Но знал: она не хочет спасения. Она хочет власти над собственной болью.

И потому я ждал. Даже когда каждая клетка тела требовала: забери, свяжи, унеси. Не отпускай никогда.

Но что-то внутри противилось. Я ведь не дикарь, чтобы так поступать с женщиной. Чтобы унести ее, спрятать, связать, дарить ей наслаждение раз за разом, кормить, ласкать, заваливать подарками до тех пор, пока однажды не услышу свое имя, которое она сладко простонет в момент оргазма.

— Вы не имеете права… — прошептала она, дрожа. — Я замужем.

Эти слова прозвучали как заклинание, как щит.

— А ваш муж ещё помнит, что он — женат? — спросил я, и в голосе прозвучала сталь, обёрнутая бархатом.