Отравленная для дракона

Глава 3

Я молчала. Внутри меня боролась уязвленная гордость с желанием вернуть мир в семью. От этой ссоры даже воздух в комнате изменился. Он стал густым, неприятным, горьким.

Любила ли я его? Да. Если любовью можно назвать привычку, симпатию и какое-то чувство «родственности».

— Ты долго еще будешь дуться? — спросил Мархарт. Я закрыла глаза, понимая, что прощения у меня попросили. Он извинился. Чего еще я должна хотеть от него? Чтобы он полз за мной на коленях? Вымаливал?

Я проглотила горький ком обиды в горле, пытаясь выдавить жалкое подобие улыбки. Я не хотела прощать.

— Долго, — впервые за всё время ответила я.

Муж встал с кресла и вздохнул, подошел ко мне и обнял.

— Прости меня… — шептал он мне в висок. — Я просто взвинчен был. На нервах… Ты же знаешь, сколько нервов выедает этот банк.

Мархарт направился к двери. Я едва заметно дернулась.

Боже мой. Я поймала себя на мысли, что я чуть было не бросилась за ним для того, чтобы сказать, что я простила, что всё хорошо.

Но я удержала себя на месте, отвернувшись к зашторенному окну. Отогнув привычным жестом штору, я внимательно смотрела на улицу. Чувство дежавю. Я точно так же отгибала штору, собираясь выйти из дома. И всегда выбирала квартиры с окнами во двор.

— Вот, — послышался голос Мархарта. Он положил на стол бархатную коробочку и щелкнул замком. На черной бархатной подложке искрился сотнями бриллиантов браслет.

— Прими в знак извинений, — вздохнул муж, проводя рукой по камням и задумываясь о чем-то своем.

Он поставил два бокала на стол и достал бутылку с вином. Открыв ее, он налил бокал мне и себе.

— Хотя нет, — замер он, вздыхая. — Кажется, с меня сегодня хватит!

Он протянул бокал мне. Я вспомнила, как однажды он обронил фразочку: «Женщины не могут управлять деньгами, что банк — мой по праву рождения, а ты — „удачливый помощник“». Тогда я еще усмехнулась. Ведь я застала его больную мать, которая своими руками поддерживала банк, вела дела, пока ее супруг кутил и хвастался прибылью.

— Прости меня, — прошептал муж, погладив мою руку, взявшую бокал. — Я просто перенервничал… Я не должен был себя вести себя так… так… по-свински… Я бы даже сказал… по-скотски… Короче, мне прощения нет. Но я надеюсь, что ты меня все-таки простишь…

— Ладно, — вздохнула я, понимая, что дальше портить отношения уже бессмысленно.

И тут же почувствовала, как гадкий осадок ворочается в душе. Как говорила моя покойная бабушка: «Худой мир лучше доброй ссоры!».

Я сделала глоток, потом второй. Вино было терпким, почти горьким, но я не обратила внимания. Я так и не научилась разбираться по вкусу в дорогих винах за те годы, что я прожила в этом мире.

А зря.

И в этот момент я вдруг почувствовала головокружение. Терпкость вина во рту, перед глазами все расплылось на секунду. Я попыталась отставить бокал на столик, но промахнулась мимо него. Бокал упал на пол и разбился. Я хотела позвать служанку, но голоса не было.

«Не дышится…» — пронеслось в голове.

Я пыталась вдохнуть — но воздух стал густым, как смола. Грудная клетка сжималась, будто невидимая рука медленно выдавливает из меня жизнь.

«Я умираю…»

Мысль ударила, как молот по черепу.

«Нет! Нет-нет-нет!» — закричала я внутри, но голос не вышел. Только хрип.

Я пыталась пошевелить пальцами — пальцы не слушались. Я пыталась закричать — горло сжала стальная спазма.

«Боже… я умираю… и никто даже не знает…»

Слёзы навернулись — но не от обиды. От ужаса. Оттого, что смерть — это не романтический сон, а мрак, который вгрызается в тебя живьём.

— Аветта! — вскочил с кресла муж. В его голосе была тревога. — Что с тобой? Тебе плохо?