Отравленная для дракона

Глава 44. Дракон

— Ты посмотри, как ты набухла… — прошептал я, поглаживая её горячее, мягкое и влажное лоно кончиком пальца. — Такая сладкая… такая готовая…

— Прекрати говорить такие… мерзости! — вырвалось у неё, но щёки горели не от стыда. От жара.

— Мерзость? — усмехнулся я. — Как ты можешь называть мерзостью то, что рождается в твоём теле?

Она не ответила. Только задрожала, когда я склонился между её колен и отогнул маску.

Нет… У меня есть всё, что можно пожелать. Но я готов отдать многое, чтобы коснуться губами ее лона, попробовать ее на вкус. О, какая она сладкая… Я не могу удержаться… Мне кажется, что это лучшее, что было в моей жизни… Я едва не простонал от наслаждения, чувствуя, как она течет от моей ласки.

И впервые за эту ночь поцеловал её — не в губы, нет. Туда, где бьётся её жизнь.

Она вскрикнула. Задрожала.

Её вкус — солёный от слёз, сладкий от страсти, живой от боли — опьянил меня сильнее любого вина.

Я ласкал её языком, пальцами, дыханием. Медленно. Настойчиво. И сам упивался ею. Мой член стоял, натягивая штаны. Он хотел погрузиться в нее полностью, а я лишь украдкой коснулся его рукой в надежде, что это хоть немного успокоит затвердевшую плоть.

— Ах… — выдохнула она, когда мои пальцы плавно вошли внутрь. — Не надо… Не делай так…

— Это почему? — спросил я, с сожалением оторвавшись от ее лона и облизав губы.

— Потому! — задохнулась она, а её бёдра снова выгнулись навстречу мне. Я прочитал по ее пересохшим губам что-то похожее на беззвучную молитву. Мне, моим пальцам, моим губам…

Я не спешил. Я изучал её — каждую дрожь, каждый вздох, каждый спазм, который предшествовал оргазму. Вряд ли муж ее так ласкал. Так ласкать жену не положено… А мне плевать, что положено, а что нет… Моему члену плевать, что мне твердит общество…

— А-а-ах… — вырвалось у неё, и я почувствовал, как её тело сжимается вокруг моих пальцев.

— Какая же ты страстная… — прошептал я, и в голосе — не насмешка, а благоговение. — Я даже представить не мог, что ты так потечёшь… так сладко…

Она не ответила. Но её бёдра дрогнули навстречу мне. Маленькая бесстыдница… Что же ты со мной творишь!

Я усмехнулся и резко вошёл двумя пальцами, потом вынул, потом снова — глубже, медленнее, жестче. Одна мысль, что она течет от мои пальцев, вызвала во мне стон наслаждения.

Вторая рука скользнула выше, к животу, к груди — будто исследуя святыню, которую я сам же осмелился осквернить. Я оскверню ее… Я хочу этого… И она захочет быть оскверненной мной.

— Ах! — выгнулась она, впиваясь пятками в стол.

Это было божественно.

Я чувствовал, как она сжимает меня внутри — не как жертва, а как женщина, что наконец-то позволила себе быть.

— Прекрати… — прошептала она, но голос дрожал, лишённый силы.

Бёдра сами подались вперёд, насаживаясь на мои пальцы. И я снова вошел в нее, видя, как она закусывает губу. Ее животик подрагивал, ее соски набухли… А коленочки… Ее сладкие коленочки дрожали… Вот еще, моя сладкая… Еще раз тебя пальцами…

— Больше… — вырвалось у неё.

— Больше чего? — замедлил я. — Скажи. Назови. Иначе остановлюсь.

Я прижался губами к её уху:

— Скажи: «Пожалуйста… Возьми меня. Сделай так, чтобы я забыла всех, кроме тебя».

Сердце остановилось. Она просит. Она разрешает. Она не сказала. Не смогла.

Но тело ответило — выдохом, стоном, дыханием, движением бедер, что звали меня глубже.

Я ввёл два пальца — глубоко.

Потом вынул.

Потом снова — резко, точно как удар сердца после долгой агонии.

Она закричала. От наслаждения.

— Громче, — приказал я. — Пусть весь этот дом услышит, что ты моя.