Отравленная для дракона

Эпилог

Говорят, что в отношениях постель — это не главное. Главное — родство душ, трепет и всё остальное… Пожалуй, это я могу найти в обычной дружбе. И выходить замуж для этого вовсе не обязательно.

Я уже однажды была замужем за человеком, которого сейчас ведут на казнь.

Я сидела на балконе, укутанная в меховые шубы. На моих коленях лежал мешочек Мархарта и рука моего… пока еще жениха, ревниво оберегающая свое.

Он не позволял никому прикасаться ко мне. И согласился сделать исключение для докторов, швей и горничных. И то, горничные имели право только делать прическу, а всё остальное делал герцог. Сам. Лично.

— Нет, прошу вас, — кричала Лоли, когда ее волокли к виселице. — Я вас умоляю… Не надо…

Она цеплялась за руки стражи, а ее пришлось заносить по ступеням. Люди были в восторге. Они готовы были стащить ее и растерзать, как соучастницу.

— Пожалуйста… Я… не виновата… — рыдала она, а я вспоминала ее голос. Совсем другой: «Она уже сдохла?» — и чувствовала, что не могу отвести глаза.

— Итак, — послышался шепот мне на ухо. — Выбирай. Веревка или… толпа?

Я сделала глубокий вздох, вспоминая мистера Эллифорда. Бедного, честного управляющего, которого я разыскала и оплатила все лечение и восстановление.

Обычно говорят, что людей нужно прощать. Но жизнь почему-то с ней не согласна. Она считает, что иногда прощаться намного лучше. Прощение нужно негодяям и мерзавцам, чтобы еще раз поступить с тобой так же. От прощения они расслабляются, перестают видеть границы. И со спокойной совестью повторяют то, что сделали, зная, что ты все равно простишь. Конечно, кто-то может со мной не согласиться. Но это его право.

— Толпа, — прошептала я, вспомнив, как погиб один из служащих банка. Лоджерс. Он не проработал и недели. Не успел. У него остался маленький сын. Я узнала об этом у мистера Эллифорда. Ни вдова, ни мальчик больше ни в чем не нуждаются. Я отдала им деньги, которые попытался отнять у меня Мархарт, чтобы броситься в погоню за любовницей. Пусть это и не заменит им папу, но… Я надеюсь, что он будет спокоен за свою семью.

Герцог что-то шепнул склонившемуся к нему Флори… О, этот тип меня просто выбешивает! Но если бы не он, то моя совесть никогда бы не смогла бы спать спокойно.

Приговор зачитывался, а я увидела, как Флори что-то шепнул стражнику. Тот кивнул.

Толпа напирала, требуя справедливости. И в какой-то момент стража отвернулась, а Лоли стащили вниз.

Судья так и застыл с приговором, а потом свернул его. Стража сделала вид, что пытается отбить заключенную, но только сделала вид. Крики стихли, а ее изломанное тело в лохмотьях унесли.

Настала очередь Мархарта.

Его пришлось втаскивать на обледеневшие деревянные ступени. Он плакал, как ребенок, трясся…

— Перед казнью его даже подлечили, — шепнул герцог, а его рука сжала мое колено.

Пока судья читал приговор последнему из рода известных банкиров Мархарту Лавальду, он стоял и обнимал себя за плечи.

Толпа сходила с ума. И я понимала, насколько страшен ее гнев. А ведь этот гнев готов был в любую секунду обрушиться на меня.

И я не дрогнула. Меня ведь так же могли вытащить на снег, заставляя просить прощения у каждого, если бы не та статья, которая, как выяснилось, была оплачена герцогом. Мне это шепнул Флори, желая загладить вину за бандитов.

— Мархарт Лавальд, — произнес голос судьи. — Ваше последнее слово!

— Я не виноват… — заплакал он.

— Толпа или веревка? — прошептал герцог, а я не сводила взгляда с Мархарта.

— Веревка, — выдохнула я, схватив его за руку. Пальцы побелели от напряжения.

Когда Мархарта тащили к виселице, он успел намочить штаны.

А у меня перед глазами мелькали бриллиантовые запонки. «Да она не стоит и бутылки дешевого пойла!» — глаза ювелира, потерявшего Кэтлин, Анетт с животом, укутанным в шаль, старуха с портретом больного сына, старая герцогиня Синбелл и другие… Те, кто не пережил потерю денег по его вине!

Я вздрогнула, сжимая руку Арамиля, когда люк провалился, а толпа взревела, торжествуя.

— Все изъятые у преступников ценности будут возвращены вам! — зачитал судья. — По решению мадам Лавальд, вдовы подсудимого!

Я смотрела на величественное здание банка с роскошными колоннами и золотыми буквами «Банк Лавальд».

Люди взревели от радости. А мне срочно нужен Эллифорд. Я одна не справлюсь!

Спустя две недели банк Лавальд выплатил последние деньги. Я собиралась закрыть его, ведь доверие людей уже пошатнулось и вряд ли кто-то решится снова пережить такое!

Но, к моему удивлению, то, что банк выплатил всё, лишь укрепило веру в него. Точнее, в меня.

Управляющим банком был назначен Флори. А мистер Эллифорд стал управляющим мануфактуры. Вот так мы с уже мужем поменялись управляющими.

— Так вот куда пропадали девушки с улицы? — прошептала я, глядя на цеха. — Они… они не были убиты! Они все здесь!

Шумные цеха, женский смех и мотки тонких кружев.

— Зачем же тогда было писать в газете, что проститутку убили? Тебя же считают убийцей? — спросила я, глядя на лица девушек. Их платья напоминали платья экономок в дорогих домах, только в отличие от экономок, которые позволяли себе только передник, здесь был просто кружевной пир.

— Зато они могут начать новую жизнь. И все, кто знал их раньше, уверены, что они мертвы.

Мистер Эллифорд показывал документы, а я смотрела на кружева и краем уха слушала, что говорит мистер Эллифорд: «Немного производим… Цена очень небольшая… Хотя, я сам вижу, что качество отменное!»

— Дай мне два месяца, — не выдержала я, глядя в глаза мужу. — И я сделаю эту мануфактуру прибыльной. Не урезая зарплат, молоко и всё остальное…

— Поверьте, она может, — кивнул мистер Эллифорд. Он во мне не сомневался. Сейчас он ходил с тростью. Доктора говорят, что это — навсегда. И что ему еще повезло.

— Веточка моя, и как же ты это сделаешь? — прошептал муж, а я заметила, что он даже старого мистера Эллифорда держит на расстоянии от меня. Даже к нему он ревнует.

— Мне нужно будет место, где всё производимое кружево будет лежать два месяца, но так, чтобы его не съели мыши, — улыбнулась я. — Два месяца мы ничего не продаем. В магазинах сказать, что остатки распродаются и всё. Больше не будет. Мы создадим дефицит. Отдать немного самому дорогому ателье. Пусть пошьют с ним несколько роскошных платьев. Пусть оно станет модным, редким. И потом мы снова выпустим его в магазины, только по приличной цене. Мне нужно будет сесть и посчитать стратегию. И, конечно же, реклама! Так, чтобы везде была реклама, а его днем с огнем не сыщешь… Потом мы будем его красить в разные цвета. И я не успокоюсь, пока все королевские подушки во дворце не будут обшиты нашим кружевом. Здорово я придумала?

— Мне нравится, — кивнул муж. — И ты прекрасно знаешь, что я ни в чем не могу тебе отказать…

Та, что стояла перед зеркалом и ненавидела своё отражение, исчезла. Она умерла в ту ночь, когда я впервые кончила от чужих пальцев. И родилась другая — та, что не просит разрешения жить.

Мистер Эллифорд ушел.

— Я хочу тебя, — послышался выдох. — Если бы ты знала, как…

Тело тут же отозвалось на эти слова. Я, кстати, уже заметила. Стоит ему только войти в комнату, как мое тело отзывается жаром внутри.

— Только сегодня осторожней, — сглотнула я, поправив его воротник, чтобы прикрыть мой укус. Мне хочется его кусать во время острых приступов нежности и любви. Не знаю почему… Наверное, я такая же одержимая, как и он. Мало кто может похвастаться тем, что ему удается укусить дракона. Но я наслаждаюсь этим, когда сижу у него на руках. Мне кажется, что слов иногда мало, поэтому я просто кусаю. И он знает, что это значит, что он мой.

— Это еще почему? — спросил муж. А я обожаю, когда его бровь поднимается с удивлением.

— Потому что у нас будет наследник… Я только сегодня об этом узнала… Видимо, там, в библиотеке… Он решил, что самое время… — прошептала я.

— Моя ты… веточка, — прошептал муж, обнимая меня и задыхаясь мной. Его руки дрожали, а я слышала, как гулко бьется его сердце.

Кто бы мог подумать, что там, на руинах старой жизни, в день, когда я хотела принять яд в порыве глупости и самобичевания, во мне зародилась новая жизнь.

— Ты почему плачешь? — послышался голос мужа.

— Да так, вспомнила… — прошептала я.

Его рука стерла мои слезы. Это была не нежность. Это была ревность. Мои слезы только его. А если не его, то мне искренне жаль того, кто их вызвал.