Отравленная для дракона

Глава 43. Дракон

Я убил их молча. Без крика.

И в этот момент дракон внутри меня взревел — не от ярости, нет. От боли.

Она моя. Только моя. И вы посмели прикоснуться.

Первый. Я сломал его шею, как сухую ветку. Второй. Я вывернул руку и вогнал его же кинжал ему в бедро. Третьего ударил в солнечное сплетение так, что тот навсегда разучился дышать.

Они не кричали. Они даже не поняли, что умирают.

Их запах — пот, дешёвый ром, страх — был как грязь в носу. Я стёр его, вдыхая её.

Она лежала обнажённая, связанная, дрожащая. Глаза пустые, будто душа уже сбежала, оставив лишь тело в качестве выкупа. Я опустился на колени, не тронув маску, не сняв перчаток. Её кожа была ледяной — от страха, от ночи, от этого мира, что снова попытался стереть её в прах.

— Я не первый. Я единственный, — сказал я, и голос дрогнул, выдавая то, что я годами прятал под мрамором аристократа. — Кстати, если ты думала, что это романтическое свидание — извини. Я не успел заказать ужин.

Я коснулся её бедра — медленно, благоговейно… Ты моя богиня, моя шлюха, моя…

— Тише… — прошептал я, и в этом «тише» было всё: страх, что она сломается, что я сам сломаюсь, что я не выдержу и просто унесу её сейчас, против ее воли, без ее согласия, в эту самую секунду, невзирая ни на что.

Она всё ещё пребывала в шоке. Словно разум покинул тело, укрывшись где-то далеко, за стеной боли.

— Но только с твоего согласия… — добавил я, и это были не слова. Это была мольба. Даже дракон внутри замер — не из страха, а из уважения.

Она не узнала меня. Не могла. Маска скрывала лицо, но голос — голос уже дрожал от напряжения.

Я видел, как она дёргает верёвки. Как пытается собрать остатки достоинства. Как просит не убивать, предлагая вместо себя картины.

Глупая. Ты думаешь, я пришёл за золотом?

Я опустил перчатку на её грудь.

Её сосок набух — не от желания, нет. От холода. От уязвимости. Но для меня это было как алтарный огонь.

Я задохнулся, чувствуя, как пульс в висках сливается с пульсом в напряжённом члене.

Я гладил её грудь, сжимал — не грубо, но с обладанием. И в этом прикосновении было всё: гнев за унижения, боль за слёзы, обожание за то, что она всё ещё дышит.

— Какая же ты прекрасная… — вырвалось у меня, и я поцеловал её живот — горячо, почти с бешенством.

Её кожа пахла солью, страхом и чем-то тонким, женским — тем, что мужчины называют «запахом чистоты», даже когда она лежит связанная на столе.

— Прошу вас, не убивайте меня… — дрожащим голосом прошептала она, дёргая верёвки. — Можете взять картины… Всё, что угодно…

Я сорвал перчатку. Наконец-то — кожа к коже.

— Единственное ценное, что осталось в этом доме, — это ты, — сказал я, и пальцы скользнули между её бёдер.

Она была сухой. И я касался её нежно, словно пытаясь разбудить её тело. Я ласкал её, как вдруг почувствовал, что она набухла… Когда на мои пальцы потек первый её сок, я выдохнул. Она ещё помнит, как чувствовать…

Она задохнулась, когда я коснулся её набухшего бугорка — не резко, нет. Почти благоговейно.

— Нет… — прошептала она, но бёдра подались вперёд.

— Дай мне пять минут, — прохрипел я, и каждое слово давалось с трудом. — Только пять. И если скажешь «нет» — уйду. Клянусь.

Мои пальцы ласкали её — не как проститутку, не как трофей. Как святыню, которую я сам же когда-то осквернил в своих фантазиях, но теперь поклонялся.

Её тело отвечало мне раньше, чем разум.

Когда мой палец снова коснулся её набухшей плоти, она выгнулась — не от страха, а от признания.

Да. Вот оно. Это то, чего я ждал всю жизнь.

Она стыдится своего желания.

А я? Я обожаю его.