Поместье Элдрит

Глава 19

Сэйбл

Есть вещи и похуже смерти. Пока я обыскиваю коридоры восточного крыла, в голову приходят только две: переспать с демоном и заняться сексом с мужчиной, который меня убил.

Мне бы выдать награду за то, что я умудрилась вычеркнуть оба пункта за один раз

Я не уверена, что ненавижу больше: себя, тот факт, что мне это слишком понравилось, или то, что я хочу повторить то, что мы сделали, за исключением той части, где я умерла во второй раз. Но я знаю, что бесит меня больше всего: то, что Линкс пропал сразу после того, как кончил в меня.

Это как ужасный секс на одну ночь — про такое снимают фильмы. Я убью этого ублюдка, как только найду его, потому что гораздо проще обвинить во всём его, чем признать, что мне стыдно за то, как всё закончилось.

Не знаю, чего я ожидала после того, как мы занялись сексом, но я, чёрт возьми, прекрасно понимала, что обниматься мы не будем. Я знала это, и всё равно, как идиотка, была разочарована, когда этого не произошло.

О чём я вообще думала? Что мы выйдем на улицу и будем смотреть на звёзды или что-то в этом роде?

Смерть сделала меня тупее.

Я просто… не знаю. Я хотела, чтобы это было чем-то особенным. Чтобы первый мужчина, который заметил именно меня, показал хоть намёк на близость, выходящую за рамки «нагнуть и трахнуть».

Мой ботинок задевает пустую пивную бутылку, и я пинком отправляю её в другой конец коридора, бросая злобный взгляд на гостевую спальню, мимо которой прохожу. Где, чёрт возьми, этот придурок?

Знаю ли я, что ему сказать? Нет. Не совсем. Но он точно будет знать, что я считаю его чёртовым трусом за то, что он прячется. Чем дольше он не выходит на связь, тем сильнее я отчаиваюсь.

Когда я захожу в комнату, где произошло волшебство — секс, а не в прямом смысле волшебство, — у меня во рту появляется неприятный привкус. Что, если он избегает меня, потому что жалеет о случившемся? Потому что это был порыв страсти, а теперь я снова вызываю у него отвращение?

Не может быть, чтобы всё это было правдой. Я практически чувствовала напряжение в своей мёртвой душе всякий раз, когда нас разделяли лишь несколько слоёв ткани. Я ему нравлюсь, и он это ненавидит.

Я понимаю это чувство.

— Линкс, ты, блядский пидор. Выходи, — рычу я, распахивая дверь чулана. Я почти уверена, что он там не прячется, но я настолько зла, что готова заглянуть куда угодно — особенно когда внизу всё ещё ноет от каждого движения. — Клянусь своим грёбаным трупом, если ты не покажешься в ближайшие десять секунд, я засуну тебе ногу так глубоко в задницу, что ты до конца своего жалкого существования будешь чувствовать вкус призрачной резины.

Ничего.

Как и ожидалось.

Я стискиваю зубы и врываюсь в кабинет в конце коридора. От любимого маминого места в доме остались только ободранные обои, сломанные белые книжные шкафы и паутина, которая свисает со всех углов и образует второй слой ткани поверх покрытых плесенью штор.

Даже будучи мёртвой, я не чувствую себя здесь желанной гостьей. В этой комнате всегда была какая-то аура, которая меня отталкивала.

Элла любила приходить сюда по утрам, когда мама удостаивала нас своим присутствием. Моя сестра сидела в нише у окна, смотрела на мраморный фонтан, на длинную подъездную аллею, ведущую в лес, и грелась в лучах утреннего солнца, пока училась или читала.

Я никогда не присоединялась к ней. Я только наблюдала из дверного проёма, как будто меня удерживало невидимое силовое поле. Сейчас ничего не изменилось, но это совсем другое чувство. Почти катарсическое — видеть, как остатки богоподобной жизни моей матери превращаются в мусор и разлагаются.

Мой взгляд падает на вмятину в грязном ковре, где когда-то стоял антикварный письменный стол перед картиной Гойи. Затем я смотрю на место перед столом, где произошло событие из моего первого детского воспоминания: мама ударила меня по лицу за то, что я провалила второй тест по правописанию в первом классе. Всё это здание — дом с привидениями из воспоминаний, и Линкс решил сделать его ещё хуже. Я сжимаю руки в кулаки. Я придумаю, как вытолкнуть его из окна. А если не из окна, то с крыши будет достаточно.

— Придурок, — бормочу я себе под нос.

Он не только гнался за мной. Он не только залил меня своим демоническим семенем — он дал мне вывалиться из грёбаного окна и даже не проверил, жива ли я. Он мог хотя бы поцеловать мою ранку или, на худой конец, подтянуть платье, чтобы мои сиськи не торчали на всеобщее обозрение для любого другого призрака.

Вот почему я злюсь.

Это единственная причина.

Не потому, что я отбросила все запреты и по глупости решила, что моя жизнь чудесным образом наладится и я наконец-то почувствую тепло и нежность внутри себя, как в тех дурацких романтических фильмах, которые смотрела Элла. Я подхожу к подоконнику, который так любила моя сестра. Я до сих пор помню, как утреннее солнце — словно мёд на моей коже — в те редкие моменты, когда я осмеливалась зайти так далеко в комнату. Теперь, в полумраке, я чувствую только холод. Вечно этот чёртов холод.

Мой взгляд следует за тенями, отбрасываемыми деревьями, в лес, вниз по тропинке, где покоится моё тело.

Выдохнув, я смотрю себе под ноги.

Я вру себе. Я ищу Линкса в основном потому, что… здесь слишком тихо. Стоны дома и пение птиц стали оглушающими, а когда он рядом — я снова слышу чётко.

Он не чувствует того же, что и я, и мне нужно с этим смириться. У меня был целый год, чтобы привыкнуть жить в тишине. Я должна научиться довольствоваться собственной компанией. Мёртвая, одна и пустая. Такой я была до того, как стала трупом; такой и останусь.

С этой мыслью комната внезапно становится просто комнатой. Этот дом — просто дом. Здесь всегда холодно, сколько бы слоёв одежды я ни надевала. Здесь всегда тихо, даже если я кричу до боли в горле. Вот и всё. Вот что осталось от моего существования. Я заперта в месте, где единственный человек, с которым я могу поговорить, не хочет иметь со мной ничего общего.

Есть ещё Тони — или, лучше сказать, Тидус, — но это не то же самое. Он редко бывает рядом, и разговоры с ним скорее успокаивают, чем лечат. В то время как споры с Линксом пробуждают во мне то, что, как я думала, умерло.

Когда я прохожу сквозь стены и спускаюсь по лестнице, я действительно чувствую себя призраком. Пустой оболочкой. Призрак, парящий между пространством и временем. Ничего не вижу. Не дышу. Смотрю в землю, надеясь, что она поглотит меня целиком и всё закончится.

Я снова жива и мечтаю о смерти.

Я не знаю, куда идти. У меня нет цели. Я не замечаю ни травы под ногами, ни ветра, шелестящего в листве. Я ничего не чувствую. Я потеряна. И только когда я смотрю на холмик выкопанной земли, до меня доходит. Хмурясь, я смотрю на разорванную ткань, которую вытащили из ямы, и на зияющие раны на теле там, где должны быть конечности. Моё тело. То самое тело, которое лежит на земле, а не под ней. У меня нет предплечья и обеих ног. А также половины другой руки.

Я отшатываюсь, хватаясь за живот и сгибаясь пополам. Тошнота выдавливает воздух из лёгких вместо рвоты.

Моё тело — единственное свидетельство моего существования — осквернено. Превращено в грёбаную игрушку для жевания. Что? Даже природа не считает меня достойной уважения. Значит, всё, что я делала в своей жизни, равносильно — равносильно…

Этого ли хотела для меня бабушка? Быть похороненной в земле без гроба, чтобы я стала такой же изуродованной, как и внутри?

Животное даже не сочло мою плоть пригодной для употребления. Среди корней и веток разбросаны сухожилия и мясо. Под ближайшим кустом валяется обглоданная нога. Как будто стая волков по очереди играла с ней.

В моей голове раздаётся тревожный звоночек, вырывая меня из пучины жалости к себе.

Если кто-нибудь наткнётся на это, копы будут здесь в мгновение ока. Если они неизбежно выйдут на мой след, какова вероятность того, что дальний родственник или мои родители вмешаются и выставят дом на продажу?

Я бы застряла, наблюдая, как люди живут своей жизнью, каждый день, пока я брожу по коридорам. Может быть, даже мои родители, если они успешно подадут апелляцию.

Не говоря уже о том, что они застряли бы с проклятым демоном.

Как бы это вообще сработало? Или, что ещё хуже, что если они сровняют поместье с землёй и поставят здесь магазин «ИКЕА» или что-то в этом роде? Линкс устроит серию убийств.

Никто не должен узнать, что на территории зарыт убитый труп.

— О, да чтоб вас всех, — рычу я и углубляюсь в лес, искать собственные части тела

Наверное, это был волк или койот — нет, эти следы от укусов слишком большие для любого животного, которое я здесь видела. А вот сверхъестественное существо…Чёртов Тидус.

Я и его сброшу с крыши.

Ворча, ругаясь и мечтая о том, чтобы я могла понять гримуар и сразиться с адской гончей, я приступаю к кропотливой задаче — прочёсываю лес в поисках своих отрубленных конечностей. Это всё какая-то дурацкая шутка.

Часы проходят, и всё, что я нахожу, — половину пальца, который в итоге закапываю отдельно, устроив ему мини-похороны. Будем надеяться, крыса его не выкопает. Уже у подъездной дорожки я замечаю кость длиной примерно с моё предплечье.

Моя ли она — или принадлежала какому-нибудь животному, недавно умершему и ставшему добычей падальщиков, — понятия не имею. Я даже не уверена, какие дикие животные водятся в этой части страны, хотя я прожила здесь большую часть своей жизни. Я наклоняюсь, чтобы изучить её, несмотря на то, что у меня ноль лет опыта в анатомии. Я имею в виду, что она похожа на человеческую, но слишком толстая, чтобы быть моей. У меня мурашки бегут по коже от предчувствия, и я резко оборачиваюсь, ожидая увидеть виновника моего расчленения.

Но всё ещё хуже.

— Я, блять, тебя искала, — шиплю я, направляясь к Линксу, который пялится на меня, застыв с рукой в воздухе, будто тянулся к чему-то. — Где, мать твою, ты был?

Он криво ухмыляется, окидывая взглядом чёрные джинсы и плотный вязаный свитер, которые я наколдовала, — и каждый нерв во мне вспыхивает. Я слышу стрёкот насекомых, тихий гул ветра и чувствую его прикосновение к щеке. Это именно то, чего мне не хватало с того момента, как я очнулась голой и одна два дня назад

— В аду.

Моя ярость утихает. — Ты можешь уйти? — Горькое разочарование против моей воли сквозит в моём голосе. Я задерживаю дыхание, ожидая его ответа, пока мой гнев борется со страхом и грустью.

Я не хочу, чтобы он уходил. Я не уверена, говорит ли во мне эгоизм или я просто не хочу, чтобы он уходил.

Линкс указывает на окружающую нас обстановку и на забор, от которого он никогда не сможет отойти далеко.

— Это и есть ад.

— Дай мне тридцать секунд, чтобы отправить тебя обратно навсегда.

В его глазах мелькает что-то похожее на предательство и панику. Он обвинительно тычет в меня пальцем.

— Всё это время ты знала заклинание, чтобы…

Я толкаю его, потому что могу и потому что хочу прикоснуться к чему-то тёплому.

— Нет, идиот. Я говорю, что убью тебя…

Мы оба замираем, когда мимо нас проезжает машина. Полицейский автомобиль.

К поместье.

Моё внимание привлекает что-то голубовато-кремовое, частично скрытое под опавшей листвой на другой стороне подъездной дорожки. Чернильные разводы украшают мясистую человеческую руку, покрытую личинками, и у меня подгибаются ноги. Выглядит свежим.

Здесь ещё кто-то умер.

Это значит, что вероятность того, что кто-то другой станет владельцем дома и моё положение из плохого превратится в ещё хуже, удвоилась.

— Что это, блять, было? — Линкс таращится на исчезнувшую за поворотом машину.

Я хмурюсь, потом качаю головой.

— Нам нужно вернуться.

Я не жду, пока он пойдёт следом. Хватаю его за рубашку и дёргаю вперёд. Он спотыкается, явно потрясённый чем-то, на что мне совершенно наплевать.

Не дать копам найти тела — так же в его интересах, как и в моих.

Это больше не смешно. Если полиция найдёт мой труп, они узнают, что я мертва, и мои мысли снова возвращаются к родителям. Я не уверена, разрешено ли им вообще владеть собственностью после всего, что они сделали, но, на мой взгляд, такая возможность есть.

Как и возможность их освобождения из тюрьмы.

Тогда я окажусь с ними под одной крышей. Буду смотреть на них. Слышать мерзости, которые говорит мать. Видеть, как они живут, пока Элла и я мертвы.

Я не могу. Не буду. Я отказываюсь. И я скорее умру снова, чем позволю им получить хоть цент с продажи поместья.

Копы должны уйти, и каждый труп на этой территории должен оказаться на глубине шести футов под землёй, где его никто не найдёт.

Линкс открывает рот и разворачивается ко мне, словно готов к тому, что я снова его пырну, но паника в моих глазах и то, что я сорвалась на бег, должно быть, заставляют несколько клеток в его черепе понять, что я не играю.

— Что это за зверь был? — он бежит впереди, подстраивая шаг, чтобы слышать меня.

Зверь?

— Это машина.

Линкс хмурится, будто я не ответила на вопрос, но его выражение становится решительным. Лицо воина, идущего в бой.

Мой несуществующий пульс взмывает, когда он оглядывается через плечо, и его глаза вспыхивают красным. Из головы вырастают рога, и, клянусь Богом, он становится почти на фут выше. Будто этого пиздеца было мало, он ускоряется в демонической форме.

Чёрт возьми, я не для того умерла, чтобы теперь заниматься кардио.

Я вкладываю всю энергию в то, чтобы заставить ноги двигаться быстрее, шипя его имя между прерывистыми вдохами. Каким-то чудом или благодаря призрачному таланту, когда я оказываюсь в паре футов от него, я бросаюсь вперёд и сбиваю его с ног в нескольких ярдах от линии деревьев, ведущей к поляне.

Я жадно втягиваю воздух, дрожа от адреналина, когда машина объезжает фонтан и останавливается прямо у входа.

Визг срывается с моих губ, когда Линкс переворачивается так, что я оказываюсь прижатой под его весом. Из меня уходит весь воздух, пока я смотрю на чудовище, нависающее надо мной: чёрная рубашка натянута на массиве мышц. Жар просачивается сквозь ткань и лижет мою кожу, словно солнечный свет касается меня впервые. Одна рука упирается рядом с моей головой, когда он наклоняется, обдавая мою теплеющую плоть горячим дыханием.

Почти достаточно, чтобы я забыла о наших незваных гостях.

Линкс подносит клыки пугающе близко, и по позвоночнику скользит вспышка чего-то иного, чем страх. Внизу живота начинает тупо ныть, и это бесит меня до белого каления.

Я должна злиться на него, а не хотеть снова наброситься на него.

— Сейчас не время для игр, — рычит он, переводя взгляд между мной и машиной, на которую смотрит как на достойного противника.

Двигатель глохнет, и прежде чем я успеваю ответить, Линкс ставит меня на ноги за своей спиной, вытянув руку, будто пытаясь либо остановить машину, либо не дать мне сбежать.

Это абсурд.

Я шлёпаю его по руке и ныряю под неё, преграждая путь.

— Заткнись и выслушай меня две грёбаные минуты, — огрызаюсь я, указывая на двух мужчин в синем, выходящих из машины и неторопливо разглядывающих разваливающееся поместье. — Это полицейские. И если ты не хочешь делить эту тюрьму ещё с кем-то, нам нужно заставить их уйти.

Он останавливается, недоумённо глядя на них.

— Это повозка.

Он что, не…

— Эм. — Нет? Да? Чёрт, неважно. — Тидус выкопал моё тело, и, кажется, я видела часть ещё одного человека. Если эти ребята найдут конечности, сюда слетится целая орда копов, и тогда у нас под ногами будут срать каждый час.

Линкс смотрит то на меня, то на мужчин, которые прогуливаются перед домом, держа руки на бёдрах.

— Тогда они умрут.

— Нет… — я останавливаю его всем телом, практически прижимаясь к нему так, что нет ни одной вселенной, где я бы не почувствовала твёрдое давление его монструозного члена на живот. Я краснею с головы до ног и отшатываюсь от его демонического низа.

Он сверлит меня взглядом, будто я виновата во всех бедах его жизни, но розовый оттенок на его щеках не спутать ни с чем.

Тихие голоса доносятся по воздуху, возвращая меня в реальность.

— Если ты тронешь хоть волос на их головах, ты всё испортишь для нас обоих. Возможно, Тидус что-то оставил, поэтому нам нужно быть внутри и убедиться, что им нечего найти. Нам нужно… — я осматриваюсь в поисках идеи. Он не имеет права всё запороть. — Тебе придётся с ними поговорить.

— И что сказать? — произносит он так, будто я идиотка.

— Очаруй их своим солнечным характером.

Мы обречены.

— Я просто убью их.

— Линкс, — шиплю я. — Это не вариант. Просто… просто сделай, как я говорю.

Боже, я звучу отчаянно.

И именно это, как оказывается, его злит больше всего.

— Я живу веками. Я видел вещи, которые твой жалкий человеческий разум не способен постичь. Не существует вселенной, где ты могла бы указывать мне, что делать.

Я смотрю на него пустым взглядом и начинаю глубоко дышать, прежде чем сделаю что-нибудь глупое вроде удара коленом по яйцам — и он добавит нам ещё пару призраков.

— Да-да, конечно. Ты справишься сам, ведь у тебя потрясающие навыки общения, и ты точно не назвал машину зверем. Вопрос: если они попросят твой номер, что это значит?

Я не упустила, как он таращился на колонки и телефоны на вечеринке, будто это инопланетные артефакты. Добавим к этому его наряд, словно со съёмок исторической драмы, — и вот он, большой страшный демон, который ни хрена не понимает в современном мире.

Мышца на его челюсти дёргается.

— Я не собираюсь тратить время на…

— Сделай нам обоим одолжение и признай, что ты не знаешь, что такое номер телефона, как работает Wi-Fi и как быстро они могут пригнать сюда спецназ с вертолётом и пустить пулю тебе в череп. Так что, может, ты заткнёшься, слезешь со своего пьедестала и последуешь за мной, а?

Он делает шаг вперёд, вторгаясь в моё пространство. Тени леса вытягиваются вокруг него, воздух трещит чем-то зловещим, от чего у меня бегут мурашки.

Я сжимаю кулаки по бокам, заставляя себя не отступать, хотя инстинкты вопят. Он хватает меня за подбородок — угроза и смертельное обещание в одном движении. Я перестаю дышать, когда он наклоняется так близко, что наши губы разделяют считанные дюймы.

С его ростом в этой форме я чувствую себя мышью под ним — застывшей, с сердцебиением, способным убить человека. Я чувствую себя маленькой, хрупкой и одновременно… будто я что-то драгоценное, что он не хочет сломать, судя по тому, как осторожно он приподнимает мой подбородок, сокращая расстояние.

— Уясним одну вещь, — говорит он тихо. — Скажешь со мной так ещё раз — и в следующий раз, когда побежишь, ты узнаешь, каково это — провести вечность с мокрой киской, лишённой каждого оргазма, о котором будешь умолять.

Желание сжимает мой центр. Не желая уступать, я подаюсь вперёд, пока каждый наш вдох не становится общим. Его взгляд опускается на мои губы, следя за каждым словом, будто он может их попробовать на вкус.

Медленно его черты смягчаются, словно он теряется и пытается вернуть контроль над ситуацией, которая ему никогда не принадлежала.

Это пьянит.

Низким голосом я говорю:

— Тогда не давай мне повода так говорить.

Я вырываюсь, мгновенно ощущая потерю тепла и электричества. Он моргает, словно его вырвали из транса.

Я оглядываюсь. Чёрт.

— Они заходят внутрь. Не облажайся.

Он смотрит на меня исподлобья — я отвечаю тем же. Наивный идиот не понимает, насколько всё это может обернуться катастрофой для нас. Для меня.

Линкс проходит мимо, но я хватаю его за предплечье.

— Ты не можешь выглядеть так. Люди не знают, что демоны существуют.

В одно мгновение от его истинной сущности не остаётся и следа. Голубые глаза. Прямые зубы. Рост уже не кажется таким подавляющим, чтобы я чувствовала себя раздавленной одним щелчком.

Мы больше ничего не говорим, спеша к поместью, вырываясь из-под деревьев и поднимаясь по ступеням. Он косится на машину так, будто она может на него наброситься или превратиться в трёхголового монстра — и, кто знает, может, так и есть.

Я нервно сцепляю пальцы, стараясь унять напряжение, пока взглядом ищу любые части тела, которые адская гончая могла оставить.

Вполне возможно, что я что-то пропустила, пока искала Линкса. Я была не в лучшем состоянии. А если Тидус вернулся и переложил их?

Сглотнув ком в горле, я следую за Линксом внутрь, где копы уже хозяйничают.

Я обгоняю его и оглядываю ветхий вестибюль, игнорируя полицейских, затем заглядываю в гостиную — и бледнею, услышав его громкий голос:

— Убирайтесь.

О, нам пиздец.

Оба мужчины одновременно переводят внимание на демона. Один уже занёс ногу за порог коридора, ведущего вглубь особняка. Второй находится в гостиной, где я была раньше, медленно осматривая то, что осталось от моего дома.

Синхронно они начинают возвращаться обратно в фойе, разглядывая прикид демона.

Я осторожно подбираюсь к Линксу — на случай, если придётся оттащить его, прежде чем он убьёт полицейского. Более высокий из них абсолютно лысый: его блестящая голова лишена хоть волоска, зато у него роскошные усы, которым позавидовал бы любой голливудский коп из восьмидесятых. В сочетании с его диковатой козлиной бородкой это выглядит просто ужасно.

А вот про второго я могу со стопроцентной уверенностью сказать, что в свободное время он убивает младенцев. В его глазах и густых бровях, которые срастаются с тёмными клочками волос, есть что-то неправильное. Он кладёт руку на бедро, поближе к пистолету, и я внутри умираю ещё немного, когда Линкс сжимает руки в кулаки.

Усач кивает в знак приветствия, натягивая дружелюбную улыбку.

— Я офицер Толсен. А это мой напарник, офицер Робертс.

Он указывает на Монобровь.

Хороший коп и плохой коп.

Поняла.

— Не спрашивал. Убирайтесь.

С такими темпами Линкс сам себя угробит.

— Будь повежливее, или они вызовут подкрепление, — одёргиваю я, с колотящимся сердцем.

Робертс прищуривает свои тревожные глаза, а лицо Толсена лишь дёргается.

— Как вас зовут?

— Это вас не касается. Вы на моей территории. Не…

Я шлёпаю демона по руке.

— Не угрожай полиции, — процедила я.

Он делает глубокий вдох. Я буквально чувствую, как он материт меня где-то на уровне души.

— Чего вы хотите?

— Вы здесь живёте?

— Да.

— Скажи им, что помогаешь мне приводить дом в порядок в обмен на бесплатное жильё, — приказываю я.

Он — нехотя — делает, как я сказала, заодно упоминая моё имя. Затем он хмурится, когда в рации офицера раздаётся голос, слишком забитый помехами, чтобы я могла разобрать слова. У меня перехватывает дыхание, пальцы сильнее сжимаются на его руке.

Пожалуйста, просто веди себя естественно.

Линкс оглядывается, будто ищет ещё кого-то, но, заговорив, снова сосредотачивает внимание на Толсене.

— Мы хотели бы поговорить с владелицей этого участка. Она не отвечает на наши звонки и отсутствовала дома, когда мы приезжали к ней в квартиру. Мы поговорили с её родителями — они тоже обеспокоены.

Да будет адский мороз, прежде чем мои родители проявят хоть каплю беспокойства обо мне.

— Я в отпуске, — выпаливаю я.

— Она в отпуске, — тут же подхватывает Линкс. — И это последний раз, когда я спрашиваю: зачем вы здесь?

Он хмуро смотрит на телефон, который Робертс достаёт из кармана, выглядя при этом слишком растерянным, чтобы это казалось естественным, пока офицер тычет в экран, выводя фотографию.

Но я вижу только изуродованную, заляпанную землёй человеческую ступню, торчащую из-под кучи листьев и мусора под лестничным пролётом.

Я бросаюсь вперёд и отшвыриваю её в сторону, прежде чем они успевают заметить.

Но они замечают.

Все взгляды устремляются на меня, и я замираю, словно меня поймали с поличным, пока не вспоминаю, что единственный человек, который вообще может меня видеть, смотрит на меня с универсальным выражением «ты сейчас серьёзно?».

— У нас проблема с вредителями, — говорит Линкс, спасая ситуацию.

Толсен вздрагивает и делает благоразумный шаг подальше от кучи, и мои плечи чуть-чуть расслабляются. Где-то на задворках сознания я вижу, как Отец качает головой, глядя на меня за то, что я чуть всё не запорола.

Если всё пойдёт по пизде, я снова увижу его лицо в реальности. Вот это и будет ад.

Я поспешно подхожу ближе к Линксу, когда Робертс снова поднимает руку, показывая телефон.

— Вы его узнаёте?

— Нет, — врём мы с Линксом одновременно.

У меня скручивает живот, когда я наклоняюсь ближе, разглядывая фото ублюдка, которого я терроризировала две ночи назад, — Коннора, который первым приехал на вечеринку, валялся на моей лужайке и пытался подсыпать девушке что-то в напиток.

Это он — владелец той руки, которую я видела возле подъездной дорожки? Мне стоило вернуться и проверить, не было ли рядом тела.

И как именно он умер.

Может, это был Тидус. А может, он ударился головой сильнее, чем я думала, когда свалился с лестницы.

Ему, блять, поделом, что он сдох, но эта мысль лишь усиливает панику. Если с ним что-то случилось во время вечеринки и копы здесь из-за этого, есть немалый шанс, что они вернутся рыться вокруг, когда мы этого не заметим.

Земли тут акры — искать будет всё равно что иголку в стоге сена, но сама возможность от этого не перестаёт выворачивать меня наизнанку.

Робертс убирает телефон в карман, уступая слово Толсену.

— Его семья заявила о пропаже вчера. В последний раз его видели здесь, на вечеринке, две ночи назад.

Демон кривится.

— Они нихрена…

— Линкс, — предупреждаю я.

Его губы сжимаются в тонкую линию.

— Не видел его.

— Не возражаете, если мы осмотримся?

— Да.

Линкс скрещивает руки на груди, и воздух обугливается от волны жара. Оба мужчины морщатся, напрягая плечи, когда от демона начинает исходить токсичная сила. Не раздумывая, я снова кладу руку ему на предплечье.

Всё мгновенно прекращается, и копы синхронно выдыхают. Похоже, это только ещё сильнее бесит Линкса.

— Мне не нравится, что вы зашли внутрь без приглашения. Сэйбл это тоже не понравилось бы. А теперь убирайтесь с нашей территории, пока я не счёл вас нарушителями.

Запретный трепет скользит вниз по позвоночнику, когда я слышу своё имя из уст Линкса. В нём есть гортанная нотка — будто ему самое место на его языке. Оружие, которое он может использовать как захочет, и одновременно слабость. Мне хочется услышать, как он произносит его снова.

— Если вы его увидите или что-то вспомните, позвоните мне, — говорит Толсен, протягивая визитку. — Мой номер здесь. Любая информация важна.

Линкс сверлит визитку взглядом, но делает не больше, чем выхватывает её из руки офицера и кивает подбородком в сторону выхода.

Оба мужчины настороженно косятся на него, проходя мимо, напоследок бросая подозрительные взгляды. Мы с демоном стоим, скрестив руки, не двигаясь, пока они не садятся в патрульную машину и не уезжают вниз по подъездной дорожке, скрываясь из виду.

— Ну как, я был достаточно дружелюбен? — внезапно спрашивает он.

Мои брови взлетают вверх. Это что… шутка?

— Обжигало, как адское пламя, — сухо отвечаю я.

Он фыркает.

И из всего, что сегодня произошло, именно этот звук шокирует меня сильнее всего. А второе — мысль о том, как он звучит, когда смеётся по-настоящему.