Поместье Элдрит

Глава 31

Сэйбл

Ключ выскальзывает из моих пальцев и падает обратно в рваную спортивную сумку, пока я тихо закрываю за собой входную дверь. Я не могу заставить себя сделать больше нескольких шагов от входа, прежде чем сумка соскользнёт с моего сгорбленного плеча и упадёт на пол.

Я слишком устала, чтобы даже пнуть её.

У меня болит спина. Ноги горят. Плечи ноют. Мышцы на предплечьях отказываются подчиняться.

Запах жира, отвращения к себе и усталости въелся в мою кожу и каждый волосок на голове. Сколько бы раз я ни принимала душ, запах фастфуда, который я продаю в закусочной неподалёку, всегда будет сильнее.

Даже то, что один из клиентов швырнул мне в лицо бургер, не помогает.

На следующей неделе Элле снова предстоит сканирование, а у нас не хватает денег, чтобы оплатить страховой взнос за эту неделю после всех анализов, которые ей пришлось сдать в прошлом месяце. Если я буду работать больше, чем в «Latitude Net», мы сможем позволить себе еду.

Всё моё тело протестует, когда я плетусь на кухню. Я не знаю, сколько ещё смогу продержаться, прежде чем моё сердце не выдержит напряжения, но я буду продолжать до тех пор, пока оно не остановится. Я бы предпочла, чтобы моя сестра была здорова, счастлива и жива, поэтому буду держать своё недовольство при себе.

Я включаю свет и начинаю готовить еду на завтра. Впереди у меня ещё один долгий день, а Элла иногда слишком устаёт, чтобы готовить себе сама, и я знаю, что завтра Меган будет слишком занята, чтобы присматривать за ней, так что мне нужно всё подготовить заранее.

Чем дольше я хожу между шкафом и холодильником, пытаясь найти что-нибудь съедобное, тем сильнее падает моё настроение. Нам давно пора сходить в продуктовый магазин, но у меня нет ни денег, ни времени, чтобы делать это ещё два дня.

Может, мне стоит попросить начальника выдать мне часть зарплаты раньше срока, чтобы я могла сбегать в магазин во время перерыва?

Нет, это тоже не сработает. В машине закончился бензин, и я не успею вернуться вовремя, если поеду на автобусе.

Я разберусь с этим завтра.

Я убираю готовые блюда в холодильник, а затем открываю ящик, чтобы разложить лекарства для Эллы на оставшуюся неделю.

Моё сердце замирает, когда я вижу контейнер для таблеток, лежащий сверху, — контейнер, разделённый на дни и обозначенный как «завтрак», «обед» и «ужин».

Сегодня суббота, последний день, на который рассчитан контейнер. Однако в половине ячеек контейнера всё ещё есть таблетки.

В последний раз она принимала лекарство во вторник.

Чёртов вторник.

Я надрывалась и переживала из-за денег, которые трачу на медицинские счёта Эллы, а она даже не принимает лекарства, за которыми я отпрашивалась с работы.

Та же ярость, которую я испытывала в детстве, снова вскипает во мне. Меня наказывают за то, что я существую и порчу себе жизнь, в то время как все чуть ли не целуют Элле ноги просто за то, что она существует.

Элла — безупречная, идеальная, неспособная совершить ошибку Элла.

Элла, которую я ненавидела первые несколько лет своей жизни, потому что мне казалось, что она всегда смотрит на меня свысока. Потому что наши родители заставляли меня убирать за ней и брать на себя вину за её поступки, даже если она сама признавала свою вину.

Она как будто тычет мне этим в лицо и заставляет расплачиваться за то, что сделала она, хотя я просто пытаюсь ей помочь.

Неужели она не понимает, что эти таблетки — единственная причина, по которой она ещё жива? Она — единственная семья, которая у меня есть, и будь я проклята, если позволю раку забрать её у меня.

— Элла! — Я врываюсь через всю квартиру и распахиваю дверь её спальни, не постучав.

Мне всё равно, что она крепко спала, когда я включила свет. Она вздрагивает, трёт глаза и пытается приподняться на локте.

— Сэйбл? — моё имя звучит как сдавленный шёпот.

Моя ярость утихает, когда я вижу тёмно-синие впадины под её глазами и впалые щёки — неестественный контраст с её опухшими глазами, которые кажутся измученными, будто она испытывает боль. Её лицо и кожа головы приобрели желтоватый оттенок, который, должно быть, вызван светом. От вида её такого… похожего на труп лица во мне лишь разгорается пламя. Она выглядит ещё хуже, и на ум приходит только одна причина.

Спорим, она начала выглядеть так ещё в среду? Я была так занята работой, что не видела её несколько дней. Она всегда спала, когда я заходила.

— Объясни это, — усмехаюсь я, показывая контейнер с таблетками.

Ей требуется время, чтобы отреагировать, и когда она наконец отвечает, её голос звучит сонно. — Я увеличиваю срок действия лекарства.

— Прости, что?

Она провернула это дерьмо много лет назад, когда ещё не была так больна. Элла утверждала, что это было сделано ради экономии, но в итоге разговор закончился тем, что она согласилась и извинилась за то, что напугала меня.

— Они всё равно не помогают, — она пожимает плечами и откидывается на подушки, как будто уже всё решила.

— Разве… — я провожу рукой по лицу и пытаюсь сделать глубокий вдох. Мне кажется, что я сейчас взорвусь.

Элла — единственное, что у меня есть, и единственное в этом мире, что придаёт мне смысл. И она просто…сдалась и умирает, ничего мне не сказав? Позволила мне работать до изнеможения, пока она молча страдала? Собиралась ли она когда-нибудь рассказать мне о своём плане или просто надеялась, что я вернусь домой и найду её мёртвой?

Я знаю, что должна быть опечалена и убита горем и относиться к этому мягче, но всё, что я чувствую, — это ярость.

— Я только что отработала свою третью шестнадцатичасовую смену на этой неделе. Поэтому я снова прошу тебя объяснить, почему ты, судя по всему, не принимала лекарства четыре дня.

Она вздыхает, глядя на меня глазами, полными вины и жалости.

Жалости? Она жалеет меня? После всего, через что я прошла? Через что прошли мы? Я сжимаю руки в кулаки.

— Ты не можешь заставить меня принимать лекарства, Сэйбл.

Неправильный ответ.

Я просто взрываюсь.

— Тогда какой, чёрт возьми, смысл во всём этом дерьме? — кричу я, бросая пузырёк с таблетками на её кровать. — Боже, почему ты всегда такая чертовски эгоистичная? Что? Ты думаешь, что ты такая идеальная, потому что наша семья всегда возводила тебя на золотой пьедестал? Что ж, знаешь что? Ты не идеальна. Здесь больше нет никого, кто мог бы льстить тебе.

— Сэйбл…

Я не могу смотреть на её слёзы, но всё равно не останавливаюсь. Всё льётся из меня, и я не могу закрыть крышку. Мои губы продолжают шевелиться, хотя мозг не участвует в разговоре, хотя на самом деле я ничего такого не имею в виду. Я просто зла и озлоблена, и мне нужен выход.

— Ты избалованная девчонка, которая думает, что может делать всё, что ей вздумается, без каких-либо последствий. Но знаешь что? Может, если бы ты умерла, я бы перестала себя убивать.

Я слышу, как она всхлипывает, но не вижу этого. Я возвращаюсь на кухню, выдвигаю ящик для лекарств, иду в комнату Эллы и вываливаю всё содержимое на кровать. Бутылочки с таблетками катятся на пол, а полоски фольги шуршат, падая на одеяло.

Моё сердце обливается кровью. Я знаю, что это так. Точно так же, как я чувствую, что сердце Эллы обливается кровью, — я вижу это, как будто алая жидкость просачивается сквозь плотную ткань её любимого свитера.

Но я не могу мыслить сквозь красную пелену. Она поглотила меня. Я бросаю пустой ящик на ковёр и машу рукой в сторону лекарств, которые я покупаю в двойном размере, чтобы хоть как-то сводить концы с концами.

— Если тебе всё равно, то и мне тоже, — я иду обратно к двери, делая вид, что не слышу рыданий Эллы. Я едва могу дышать от злости. — Прими лекарство. Или не принимай. В любом случае я просто трачу своё грёбаное время впустую. — Затем я захлопываю за собой дверь.

Несмотря на усталость, я почти не сплю. Я ворочаюсь под тонкими одеялами в холодной комнате с обогревателем, который я не решаюсь включить.

После всего того дерьма, что я наговорила, я не могу позволить себе такую роскошь, как сон. Я заслуживаю того, чтобы чувствовать себя полным ничтожеством. Наверное, даже хуже, потому что то, что я наговорила, было поистине непростительным, а я вела себя крайне бестактно. Всё, через что я прохожу, — ничто по сравнению с тем, через что проходит она.

Плохая неделя не может служить оправданием моему поведению.

Я всегда была склонна срываться на других. Я думала, что стала лучше с тех пор, как перестала жить под одной крышей с родителями, но, похоже, я так и не исцелилась.

Вздохнув, я сбрасываю одеяло с ног и медленно сажусь на край кровати. Мне нужно извиниться и прояснить ситуацию. Уже плохо, что я не извинилась сразу.

У моей сестры доброе сердце, поэтому я знаю, что она бы не слишком обрадовалась.

Старые полы в квартире скрипят под моим весом, когда я крадусь в её спальню. Обычно в это время она ещё спит, но я не хочу, чтобы она весь день думала, что я её ненавижу, ведь к тому времени, как она проснётся, я уже буду на работе.

Я стучу костяшками пальцев в дверь.

— Элла? Ты уже встала? — Сделав глубокий вдох, я отбрасываю своё эго в сторону. Я никогда не умела извиняться. — Послушай, мне не стоило говорить то, что я сказала. Я… я не хотела этого. Я просто устала, была раздражена и плохо соображала. — Тишина. У меня внутри всё переворачивается. — Элла, я… Можно войти?

Я медленно распахиваю дверь и прислоняюсь к косяку, ожидая ответа. Из-за занавесок пробивается тусклый свет раннего утра. Ещё слишком темно, чтобы разглядеть что-то, кроме очертаний её тела под одеялом.

— Элла? — говорю я и делаю шаг вперёд, когда она не реагирует.

Ничего.

От чего-то мрачного у меня сводит желудок, когда я осторожно делаю ещё один шаг.

— Прости за то, что я сказала прошлой ночью. Я правда не это имела в виду.

Моё сердце бешено колотится, когда я не слышу даже намёка на несогласие. Я задеваю ногой что-то, и это что-то откатывается в сторону, когда я опускаюсь на край кровати.

Я моргаю, привыкая к темноте. Моё тело дрожит, когда я тянусь к её плечу. Она напрягается от моего прикосновения, и когда я толкаю её, кажется, будто всё её тело приходит в движение.

Паника впивается когтями мне в спину. — Элла — Элла, проснись.

Мой пульс грохочет в ушах, когда я глажу её по щеке.

По-прежнему ничего.

На глаза наворачиваются слёзы, и я изо всех сил трясу её. — Нет, нет, нет. Элла, ну же. Это нихера не смешно.

Я останавливаюсь. Жду.

Жду целую вечность, надеясь на хоть какую-то реакцию. На то, что она выдохнет. На то, что у неё дёрнется мышца. На то, что она вскочит и скажет: «Попалась», как я делала с ней, когда мы были детьми.

Она ничего не делает.

По моему лицу текут слёзы, пока я повторяю её имя, трясу её, бью по щеке, словно это может дать мне то, чего я хочу.

Я нажимаю на выключатель. На меня смотрит желтовато-зелёная кожа, с посиневших губ стекает пена и желчь.

И я впервые слышу этот звук.

Тик.

Тик.

Тик.

Мой взгляд медленно скользит по её рукам к флаконам с лекарствами, лежащим поверх одеяла, и контейнеру для таблеток, который я выбросила и который теперь валяется у края кровати.

Пустой. Запасов хватило бы на несколько недель.

— Элла.

Тик.

Тик.

Тик.

И она всё ещё мертва.