После развода. Ненужная любовь

Глава 1

Надя

— Самир, у тебя все хорошо? — спрашиваю у мужа, когда он заходит на кухню чернее тучи, и вместо того, чтобы привычно поцеловать меня, обнять, идет к кухонному гарнитуру, и явно не чтобы взять стакан и попить воды. — Что-то случилось?

Он молчит. Не нравится мне все это. За двадцать лет вместе я успела его изучить слишком хорошо. Он уже полгода какой-то напряженный, но я списывала это на то, что у него идет слишком сложное строительство, требующее максимальной концентрации из-за уникальности здания. Он не говорил, что не так, а я, зная его нрав, не лезла, потому что давить на него нельзя.

Главным было то, что я замечаю изменения, что стараюсь не оставлять его в беде одного. Он сам мне это говорил, и не раз за эти месяцы. Но также добавлял, что не хочет грузить меня проблемами. Для меня это бы не было проблемой, но спорить не хотелось.

И вот сейчас он злой, от него так и исходят волны злости, агрессии и жестокости. Мне некомфортно. Ему придется все мне объяснить. Я могу быть понимающей, но у всего есть предел, он должен это понимать.

— Самир, — снова зову его, и тут останавливается у раковины и открывает дверь гарнитура.

Ничего не понимаю, что он собирается делать? У него нет в руках мусора, а там стоят только мусорные ведра. Уж точно не мусор он собрался вынести. Он это делал в последний раз лет пятнадцать назад, когда мы еще не имели того, что есть сейчас и или уже на квартире, но уже в своей, а не в съемной.

— Самир. Ты меня пугаешь, — отложив планшет в сторону, полностью сосредотачиваюсь на муже. Праздник для молодежи пока подождет. В конце концов сейчас мое личное время, а не рабочее.

И тут происходит то, чего я никак не ожидала. Самир поднимает на меня взгляд и смотрит прямо в глаза. Так смотрит, что внутри все переворачивается, и у меня пропадает желание что-либо говорить ему. Он словно требует от меня покорности и молчания, требует, чтоб я просто смотрела, что он собирается делать.

И я делаю это.

Я смотрю на него, и тихо умираю от ужаса происходящего.

Потому что он делает то, чего не сделал бы ни один нормальный человек.

Он делает то, что он сам никогда бы не сделал.

Я не верю в это.

Просто не верю.

Мне кажется, что это должно быть каким-то розыгрышем, какой-то глупой, жестокой шуткой, но он никогда не был блогером или, как это говорят, пранкером, он всегда был серьезным, ответственным мужчиной, тем, на кого всегда можно было положиться, на кого всегда можно было рассчитывать.

Он никогда не понимал шутников, но сейчас он сам напоминает мне шутника, только очень плохого.

И все потому, что он берет и снимает кольцо.

Наше обручальное.

То, которое мы выбрали двадцать с лишним лет назад, простенькое, на что тогда хватило денег, аккуратное, тонкое, золотое, лишь бы только соблюсти традиции.

То, которые мы не стали заменять, когда появились деньги, ведь какая разница, какие на нас кольца, важно то, что связано с ними. Мы ценили воспоминания, а не их стоимость.

И вот сейчас он его снимает. И нет, я умираю не из-за того, что он его снял, а из-за того, что он делает после.

Он просто берет и заносит его над мусоркой. У меня перехватывает дыхание, я просто не могу дышать. Он не отводит от меня взгляда, смотрит прямо в глаза, а я мечусь между его глазами, рукой и мусоркой. Я не понимаю, что происходит, зачем он это делает, что ему это дает.

Вот он берет и разжимает пальцы. Кольцо падает с глухим звуком прямо в ведро. В пустое ведро, ведь я совсем недавно собрала весь мусор и выбросила.

— Самир, что ты делаешь? — внезапно охрипшим голосом спрашиваю у него. Жду ответа, как не знаю кто, не знаю чего. — Что все это значит, Самир? Зачем ты выбросил кольцо?

Мне страшно услышать ответ на этот вопрос, потому что он сейчас поступил странно, нелогично и крайне демонстративно.

Он словно выбросил не кольцо, не просто кусок металла, а выбросил все наши двадцать лет жизни вместе, выкинул из своей жизни меня, наших дочерей, четырнадцатилетнюю Анжелику и восьмилетнюю Амину.

Он словно вычеркнул все испытания, которые мы прошли за эти двадцать лет.

Он словно выкинул с этим кольцом не только наши ссоры и недопонимания порой, а выкинул вместе с ним и счастливые моменты. Наши прогулки, нашу любовь, наши вечера в обнимку перед телевизором с какой-нибудь старой комедией, которую мы никогда не могли досмотреть, потому что чаще всего засыпали от усталости.

Одно движение. Вернее, два: снять и отпустить. И моя жизнь рушится, она на волоске, на грани. Я надеюсь, что он сейчас скажет, что пошутил, хотел просто взбодрить меня, но с каждой секундой его молчания мне кажется, что это уже невозможно. Мне кажется, что я не услышу спасательных слов.

— Самир, пожалуйста, хватит молчать, скажи уже хоть что-нибудь, — у меня ком к горлу подкатывает, и выдавливаю из себя каждое слово.

— У меня сын родился сегодня.

Пять слов. Они переворачивают все мое сознание. И это не те слова, которые я мечтала услышать. Это те слова, от которых у меня бегут мурашки по коже, от которых мне становится физически плохо.

Меня оглушают эти слова.

Меня накрывает волна дикой истерики и паники.

Это ведь невозможно, этого просто не может быть.

«Сын родился сегодня»

То есть это минимум девять месяцев, девять месяцев я не замечала предательства. Девять месяцев я не замечала того, что у него роман на стороне. Он девять месяцев скрывал от меня это.

Нет, это невозможно, это какая-то глупая шутка, глупый неадекватный розыгрыш. Да этого просто не может быть, потому что девять месяцев длится только беременность, а ведь ему еще нужно было время на измены.

Это невозможно.

Мне хочется схватиться руками за голову, оттянуть волосы от боли, чтобы прийти в себя, чтобы развеять этот дурман. Но вместо этого я сжимаю кулаки так сильно, что ногти не просто впиваются в ладони, они оставляют болезненные красные следы, и я не знаю каким чудом не вспарывают кожу до крови.

— Это очень плохая шутка, Самир, ты понимаешь? Это ужасная шутка. Не надо так, я тебя очень прошу, — дрожащим голосом прошу его, вот только, кажется, ему на это искренне все равно.

Раньше, увидь он меня в таком состоянии, обязательно бы подошел, обнял, поцеловал, возможно, взял на руки, усадил к себе на колени на диване, окружил своим теплом, заботой, лаской, сказал, что порвет любого, кто посмел испортить мне настроение, а сейчас нет.

Он просто берет и закрывает дверцу шкафа, и вместе с ней словно закрывается целая эпоха, огромная, невыносимо огромная страница нашей жизни, та, которую мы, похоже, уже никогда не вернем, не склеим, потому что невозможно склеить то, что он натворил.

— А разве похоже, что я шучу, Надя? У меня сегодня родился сын, — четко, коротко и ясно повторяет он.

Я не могу, не могу поверить в то, что слышу.

— Нет, ты мне врешь. Этого просто не может быть. Какой сын, Самир? Ты чего? Вы с ребятами поспорили, у кого как жена на такое отреагирует? Так это самое глупое, что вы могли сделать. Пожалуйста, скажи, что вы словили кризис среднего возраста и пошли вот так жестить. Умоляю тебя, скажи, что это все неправда.

И как же я рада, что сейчас сижу. Если бы стояла, то точно упала бы, уже не в силах выдержать происходящего.

— Это не кризис среднего возраста, Надя. Его вообще не существует. Есть период, когда мужчина устал. Вот и все. Это не кризис, это осознание. Но нет, это не оно. Я просто взял то, что мне было нужно, но то что ты не смогла мне дать.

— Зачем ты мне все это говоришь? Зачем ты меня так унижаешь? Это ведь не от меня зависело. Не от меня, Самир. Я вообще не понимаю, что здесь происходит.

Это действительно так. Я чувствую себя растерянной, но, кажется, ему на это искренне все равно. Мне кажется, ему главное сейчас выполнить свою миссию. А какая она, я не знаю.

— Затем, что дальше невозможно молчать, Надя. Я ухожу. Естественно, ты и девочки будете обеспечены. Я никого не собираюсь бросать, у нас с вами ничего не изменится. Ну, почти. Я просто буду реже бывать дома.

— Что? — единственное, на что у меня хватает сил.

Я не понимаю, в каком смысле для нас ничего не изменится, и причем здесь то, что мы с девочками будем обеспечены? Да нам не его деньги нужны. В них вообще не есть корень проблемы. Проблема в его измене, в его предательстве. Вероломном, долгом, циничном и таком грязном предательстве.

— Надя, не строй из себя дуру. Ты умная, самодостаточная женщина. Тебе это не идет.

Эти слова звучат похлеще любого оскорбления. Они как пощечина. Они как что-то страшное, ужасное, непонятное. Я чувствую, как сердце начинает кровоточить.

— Самир, ты только что сказал мне об измене, признался, что у тебя есть ребенок на стороне, а это фактически вторая семья, пусть и без штампа в паспорте, но все же семья. Ты на моих глазах молча выбросил обручальное кольцо. Причем здесь мой ум и самодостаточность? Причем здесь то, что мне это не идет? Самир, ты сошел с ума.

— Легче на поворотах, Надя, — он резко грубеет и начинает говорить в приказном тоне. — Я с тобой разговариваю максимально комфортно для тебя, легко и непринужденно, так что будь добра, дорогая моя, следи за языком. Следи. И зачем я все это тебе говорю, ты сейчас поймешь.

А я не хочу понимать, что он говорит, не хочу вникать. Я хочу понять, что происходит и как мне дальше с этим жить. Как, глядя ему в глаза, теперь вспоминать хорошее?

Как не забыть все то, что связывало нас?

Как?

Я не понимаю. У меня сейчас сердце остановится, я не могу дышать нормально. Я не могу жить так.

— Так говори, пока я не сошла с ума, скажи уже хоть что-нибудь! Я тебя не понимаю, Самир. Мы двадцать лет вместе. Мне казалось, мы партнеры, друзья, товарищи, не просто люди, которые однажды полюбили друг друга, которыми правят гормоны и эмоции, а люди, которые прожили жизнь, прошли нелегкий путь. Объясни мне. Только нормально.

Он лишь мотает устало головой.

— Не надо говорить мне про обеспечение, не надо мне говорить, что ничего не изменится, потому что все изменилось, все поменялось. Обеспечить жизнь я сама могу и себе, и девочкам. Я работаю и зарабатываю нормально. Не своди все к деньгам.

— Вы не будете делить один дом на двоих, — заявляет мне не впопад.

Я начинаю смеяться, встаю резко, стул скрипит по полу, и я упираюсь руками в стол, сжимая столешницу до боли в пальцах. И эта боль и близко не отвлекает от душевной, что разрывает изнутри. Если он думал, что мне должно стать легче после этих слов, после такого заявления, то он ошибся, и, вероятно, ошибся сильно. Я не испытываю облегчения. Мне, наоборот, еще более больно.

— Ну, спасибо хотя бы на этом, — не скрывая сарказма, говорю ему это.

— Не передергивай, Надя. Я говорю совершенно серьезно, и тебе лучше проявить больше уважения.

Да какое уважение? О чем он? Он точно сошел с ума и обезумел. Как можно его за такое уважать? О каком уважении может идти речь, когда он только что уничтожил меня?

— Тебе придется делить меня лишь с одной женщиной. Скажи спасибо за это.

— О да, спасибо тебе огромное, Самир! За то, что перечеркнул всю нашу семейную жизнь! За то, что обесценил все то, что было между нами, и сейчас пытаешься навязать мне свою искаженную систему координат! Не бывать этому, слышишь? Не бывать!

С каждой секундой я становлюсь все отчаяннее и злее.

— Я не буду тебя ни с кем делить. Ты либо мой, либо чей-то. Я тебе всегда об этом говорила. Я тебе с самого начала сказала, что я никогда, помнишь, никогда не смирюсь, ни с многоженством, ни с чем-либо еще. Ты либо со мной, либо ты с другими.

Самой смешно от того что говорю, ведь до него не достучаться.

— И что ты мне сказал? Помнишь? Тогда ты мне сказал, что ты навсегда мой. Что у тебя буду только я. И что я сейчас слышу? Мне придется делить тебя с другими? Нет! Нет, слышишь меня? Не будет этого.

— А я-то думал, что ты стала взрослее, что ты помудрела, но в тебе остался тот же юношеский максимализм и категоричность, — еще цокает так протяжно, а меня передергивает. То есть это во мне, он хочет сказать, проблема, а не в нем?

— Самир, ты издеваешься надо мной? Тебе это доставляет удовольствие? Я не понимаю.

Я понимаю, что у меня начинается истерика, что я говорю неправильные, обидные, ужасные вещи, но он тоже сейчас ведет себя далеко не как ангел.

— Так, ладно, все, мне это надоело. В общем, завтра я приеду за своими вещами, собери все в чемоданы. И давай только без глупой ревности, без истерик, без вот этих вот всех сцен, они меня утомляют. Живем, как жили, ничего не меняется.

— Да как это «живем, как жили»? Как это «ничего не меняется»? Самир, ты… вообще адекватный? Мы разведемся с тобой. Разведемся сейчас. И это не ультиматум, это не условие какое-то, чтоб ты ее бросил. Я тебе просто говорю по факту: мы разводимся, слышишь меня? Живи с кем хочешь, заводи сколько угодно семей, детей, любовниц, жен. Плевать мне на это все!

А вот тут вру, конечно, выплевывая все это ему прямо в лицо, потому что мне не плевать и никогда не будет плевать, потому что мне обидно, обидно, и я не понимаю, чем все это заслужила.

— Я не собираюсь жить с таким гнусом и предателем, с тем, кто готов собственное слово нарушить, — я словно пытаюсь поставить точку, оставить последнее слово за собой, только он не собирается предоставить мне такой возможности.

Он спокоен, и это бесит. И в этом спокойствии он продолжает добивать меня, топтаться в грязных ботинках по нашей семье.

— Надя, я тебе еще раз повторяю, не истери. Я буду вас обеспечивать, я буду любить девочек. Мы будем проводить вместе время и в будни, и в выходные дни, но только через несколько месяцев мы вернемся к более-менее привычному графику, в котором возникнут небольшие изменения.

Да не будет никаких изменений, не будет никакого графика на его условиях.

— А сейчас, да, преимущественно я буду с ней, потому что и ей нужна помощь, и я хочу видеть, как растет мой сын.

— Да иди ты к черту, Самир! Иди ты к черту, слышишь?!

Я хватаю салфетницу, которая стоит рядом со мной, бросаю ее в стену, а он стоит, даже не шелохнулся, ведь она не просто пролетела мимо, она полетела вообще в другую сторону.

И все же обидно, что он и глазом не моргнул. Его словно не заботит моя истерика.

— Что касается того, какой будет наша жизнь в ближайшие два-три месяца, — продолжает, даже не замечая моей истерики, не замечая того, что я только что сделала.

Он словно вообще не здесь.

Хотя, конечно, у него сын родился, он где-то там мыслями, рядом с ним, качает его на руках.

Черт у меня перед глазами встает то, как он взял Анжелику на руки. Он в первый раз вообще в своей жизни тогда взял на руки ребенка. Я помню его нежный, ласковый взгляд, помню то, как он боялся. Большой, взрослый, сильный мужик, боялся сделать больно маленькому, хрупкому, новорожденному человечку своей дочери.

А сейчас он больше не боится. Сейчас у него появился другой важный человек в жизни.

— Мы живем, как жили, никакого развода, Надя. Я тебе еще раз повторю. Ты была женой, ты ею и останешься. Просто сейчас я буду заглядывать домой всего пару раз в месяц, стряхивать с тебя пыл, снимать с тебя напряжение весьма приятным способом, чтобы ты не чувствовала себя одинокой и брошенной. Ясно?