После развода. Ненужная любовь

Глава 29

Самир

Холодный ангар давит на виски пустотой и едким запахом ржавого металла, смешанным с пылью. Где-то в темноте над головой капает вода, и каждый звук отдается в звенящей тишине, как удар молотка по наковальне.

Я стою посреди этого заброшенного места, напряжен до предела, будто стальная пружина. Внутри ярость, перемешанная с животным, всепоглощающим страхом, которого я не испытывал до этого никогда, даже в самые черные времена.

Передо мной двое. Явно те самые, кого описывала Надя. Крупные, с тупыми, озлобленными лицами, на которых читается провинциальная спесь. Они пытаются казаться хозяевами положения, расставив ноги и сцепив руки за спиной, но в их глазах читается та же гопницкая неуверенность, которую я видел у мусорных пацанчиков с района.

— Ну что, папаша, — сипит тот, что постарше, — приполз за своим щенком? Совесть, значит, все-таки есть? Или просто жалко стало отпрыска, которого сам же и бросил?

— Где мой сын? — стараюсь говорить спокойно, хотя внутри все горит словно в аду ярости и страха. — Я не буду спрашивать дважды. Сейчас же отпускаете его, и запомните, а лучше вбейте себе в ваши недалекие головы раз и навсегда: ни к нему, ни к его сестрам, ни к Наде вы не подходите, не звоните и даже не смотрите в их сторону. Никогда. Это не просьба и не обсуждение. Это единственный возможный для вас способ выйти отсюда целыми и невредимыми.

Второй, по моложе, истерично, с надрывом смеется над моими словами. Голос у него неприятный, визгливый.

— Условия? Это ты нам, выходит, условия теперь выставляешь? — первый впячивает выпячивает грудь, пытаясь выглядеть грозно, но как же это смотрится глупо. — А нам какой профит, а? Что ты нашу сестру испортил, поиграл и бросил, как щенка? А она с пузом остается на минуточку! Ее теперь никто из порядочных мужей в жены не берет, вся семья в позоре! Вся жизнь под откос из-за такого ушлого ублюдка, как ты, пошла у нее, и ты за это ответишь!

Я чувствую, как меня трясет от напряжения. Эта гнилая, нелепая история, эхо из прошлого, которое не так давно похоронил, все никак не отступает, но сейчас они перешли все границы.

— Ваша «невинная» сестренка, — делаю шаг вперед, и они невольно отступают на полшага, — была испорченной, задолго до нашей встречи. И тот ребенок, с которым она осталась, не от меня. У меня нет ни желания, ни намерения растить чужого ребенка под видом своего. Это не в моих правилах.

— Врешь, шакал! — кричит Дамрат, сжимая кулаки. — Все вы, богатые ублюдки, на одну колодку! Сначала дешево баб покупаете, играетесь, а когда последствия, в кусты! Не верим мы тебе! Просто выкручиваешься, как уж на сковородке, лишь бы с себя вину снять!

В этот момент из глубокой тени, у дальней стены, бесшумно выходит Карим. Он появляется так естественно, словно был частью этой тьмы, ее олицетворением, и в его руках тонкий планшет.

— Самир, — Карим спокоен и холоден, что выбивает моих бывших родственничков из коллеи, — не врет. И, поверьте мне на слово, у него нет абсолютно никакой необходимости что-то выдумывать или выкручиваться перед такими, как вы.

Он включает планшет. На экране откровенная, не оставляющая сомнений сцена с их сестрой, двумя мужчинами одновременно. Качество записи отличное, все детали, все лица видны. Я рад, что нам удалось отслудить эту похотливую дрянь, которая хорошо скрывается.

— Это… это ложь! — заикается Дамир, тыча пальцем в экран, но в его голосе уже нет прежней уверенности, лишь нарастающий, панический ужас от разрушающейся картины мира. — Это фотошоп! Монтаж!

— Это, к сожалению для вас, не единственная запись в нашем архиве, — продолжает Карим, не повышая и не понижая тона. — У нас собрана целая коллекция подобных роликов. Ваша сестра уже давно, успешно и, судя по всему, с большим удовольствием «развлекается». И что самое главное, это было и до, и во время, и уже после ее недолгих отношений с Самиром.

Я смотрю на них, наблюдая, как рушится их примитивная, убогая картина мира. Они приходят мстить за честь, которой никогда не существовало, кроме как в их больном воображении.

— Если не верите нам, — грубо прерываю тяжелую паузу, — нет ничего проще: проследите за ней сами. Внимательно только, сменив главного охранника, который ей помогает. Он выполняет свои обязанности весьма своеобразно: не столько охраняет, сколько организует ей эти… ночные вылазки. Выпускает «порезвиться» за определенную мзду.

Дамрат смотрит на меня с таким немым возмущением, что кажется, он вот-вот лопнет от бессильной злости.

— Ты… ты вообще понимаешь, что творишь? — выдавливает он, трясясь. — Ты все границы переходишь! Нашу сестру позоришь, честь семьи топчешь! Да ты за это отвечаешь!

— Это вы переходите все мыслимые и немыслимые границы! — яростный, холодный гнев, который копится все эти минуты, вырывается наружу, сметая последние остатки самообладания. — Вы похищаете моего сына! Вы, два взрослых мужика, терроризируете женщин и детей! Я спокойно и цивилизованно закрываю ту неприятную страницу, не стал жить с грузом вашей семейной лжи и разврата, а вы, как тараканы, лезете в мою настоящую, единственно важную для меня жизнь!

Я делаю решительный шаг вперед, и теперь мы стоим почти вплотную. Я чувствую их тяжелое, сбившееся дыхание.

— Так что вам нужно не со мной, чужим человеком, разбираться. Вам нужно очень серьезно и срочно разбираться у себя в семье. Своими, как я понимаю, нецивилизованными методами. А моего сына, — впиваюсь в них взглядом, не оставляя места для возражений, — вы возвращаете мне. Сейчас же. Целого и невредимого, без единой царапины. И на этом наш разговор окончен. Навсегда.

Адреналин растекается по венам, придавая мне и без того устрашающий вид. Они сломлены, унижены, раздавлены. Их великая месть за мнимую честь оказывается жалким, пошлым фарсом. Они стоят, опустив головы, не в силах выдержать мой взгляд, два больших, глупых и жестоких ребенка.

— Сын будет возвращен, — начинает Дамрат. Но это не значит, что наш вопрос закрыт, Самир. Это не последняя наша встреча.

— Сын, Дамрат, и прощаемся, иначе я клянусь собственной жизнью, в следующий раз я уже не буду разговаривать с вами.

Он скрипит зубами, отдает команду, и через минуту мне выводят сына, который увидев меня, бросается бежать ко мне и крепко обнимает.